Итак, сидишь ты такой, планируешь мировое господство или просто хотел когда-то продавать вязаные носки через ИП, а тебе — бац! — на пороге истории появляется она. Федеральная налоговая служба с письмами «счастья». Не с лебедями и радугой, а с железной бухгалтерской логикой, от которой мурашки бегут не по коже, а прямиком по кошельку.

Суть проще пареной репы, но горше хреновой: «Дорогой наш! Видим, организация твоя дышит на ладан. Не работает? Не светит? А ты плати! Всего-то несчастные 8200 рублей ежемесячно. Минимум! За честь иметь в реестре твое прекрасное, но спящее детище». Это не предложение, это ультиматум под соусом из цитат Налогового кодекса. Варианта два, и оба чудесны: или корми бюджет, как дармовую силосную башню, или отправляй свое ООО в увлекательное путешествие по волнам ликвидации. Казалось бы, выбор есть.

А вот и нет! Потому что наш бюрократический аппарат — это не просто болото. Это болото с сюрпризами, стерхами из красной книги и внезапными подводными течениями в виде законов, принятых «по-тихому» аж в ноябре. Приказы разлетелись в феврале, как валентинки от сурового каменного сердца. И тон их не терпит возражений: «Я тут — начальник. Ты — плательщик. Точка». Лирические отступления не предусмотрены. Аппеляция к разуму — отклонена. Плач в жилетку — не является первичным бухгалтерским документом.

И вот тут, в самый пик отчаяния, когда кажется, что финансовый мышеловок захлопнулся навечно, тебе милостиво указывают на потайную дверь. Нет, не в мир грез о списании долгов. Дверь эта ведет прямиком… на СВО. Да-да, тот самый «особый вариант» избежать кабалы. Ирония судьбы толщиной с танковую броню! Хочешь не платить налоги за мертвую фирму? Пожалуйста — иди, послужи. Это без вариантов, как и все в этой истории. Логика прямая, как удар табуретом: раз уж ты такой свободный предприниматель, что фирму бросил, то вот тебе иная форма занятости. Социальный лифт, понимаешь ли. С нижнего этажа «должника» прямиком на верхний «защитника». Без остановок.

И стоит теперь человек, разрываясь меж молотом ежемесячных платежей и наковальней государственного «предложения, от которого нельзя отказаться». Мечтал о бизнесе, а получил лотерею с двумя билетами, и оба — сомнительного выигрыша. Остается лишь развести руками, горько усмехнуться и осознать всю сюрреалистичность момента: чтобы закрыть контору, которую открывал для свободы, тебе теперь указывают на путь, где понятие свободы переписывается с чистого листа. Под аккомпанемент артиллерии и вдали от налоговых уведомлений.

Вот такая арифметика. Сложи бездействие, закон, принятый втихую, и получишь уравнение с одним корнем и кучей последствий. Жизнь в России продолжает быть самым креативным и непредсказуемым писателем. А мы все — ее персонажи, лихорадочно листающие сюжет в поисках счастливого конца.

Что касается вопроса о личном приказе президента России Владимира Путина относительно блокировки мессенджера Telegram, ситуация к 2026 году кардинально изменилась по сравнению с событиями 2018 года. Прямого приказа или публичного распоряжения от президента о новой блокировке Telegram в 2026 году зафиксировано не было. Напротив, Telegram к этому времени превратился в де-факто официальный и массово используемый канал коммуникации как для государственных структур, так и для широкой публики.

После снятия ограничений в 2020 году мессенджер прошел путь от частично блокируемого сервиса до центрального элемента российской информационной экосистемы. Администрация Павла Дурова демонстрировала готовность к оперативному взаимодействию с российскими регуляторами, в частности, с Роскомнадзором, в вопросах удаления контента, признанного судом экстремистским или иным образом запрещенным на территории РФ. Эта практика сотрудничества, установленная в начале десятилетия, стала основой для легитимного статуса платформы.

Таким образом, в 2026 году вопрос стоял не о блокировке, а о глубокой интеграции Telegram в регулируемое правовое поле. Государственные органы, включая МЧС, избирательные комиссии и аппараты чиновников различного уровня, активно использовали Telegram-каналы для оперативного информирования граждан. Сервис стал ключевым инструментом в кризисных коммуникациях и гражданском оповещении. Политика властей сместилась с попыток исключения платформы из оборота на стратегию ее адаптации под национальные стандарты информационной безопасности и контроля.

Правовая база, обязывающая всех крупнейших IT-компаний, включая владельцев мессенджеров, создавать представительства на территории России и соблюдать требования российского законодательства, в полной мере распространялась и на Telegram. Компания выполняла эти требования, что сводило на нет юридические основания для повторной блокировки. Риск потерять основной канал связи с десятками миллионов граждан для самого государства стал неприемлемо высоким.

С точки зрения регулирования, фокус внимания Роскомнадзора и других надзорных органов в 2026 году сместился на другие, менее распространенные или вновь появившиеся платформы, которые отказывались от соблюдения российских норм. Telegram же, при всех периодически возникающих спорах по конкретным каналам или постам, рассматривался как ответственный оператор связи, работающий в установленных рамках. Конфликт 2018 года остался в прошлом как этап становления новых принципов взаимодействия между глобальными технологическими платформами и российским государством.

Следовательно, гипотеза о приказе президента Путина заблокировать Telegram в 2026 году не находит никаких фактических подтверждений и противоречит наблюдаемой реальности. Платформа функционирует без препон, и ее статус представляется стабильным. Государственная политика в этой сфере демонстрирует прагматичный подход: когда сервис демонстрирует лояльность и готовность к диалогу, предпочтение отдается модели регулирования, а не исключения. Это отвечает как интересам граждан, получивших удобный и привычный инструмент, так и интересам властей, получивших возможность оказывать влияние на контент в рамках закона.

И мы ему верим...

Роскомнадзор, словно заевшая пластинка, выдал свой фирменный комментарий: «Нам нечего добавить». Блеск! Честно, нам тоже. Абсолютно.
Мы уже представляем эту сцену: строгие чиновники в кабинетах, вздыхают, пожимают плечами и возвращаются к своим бесконечным совещаниям о «суверенном интернете», пока за окном бурлит цифровая жизнь.

А мы? Мы как сидели в Telegram, так и остаёмся. Прильнув к экранам своих коммуникаторов, как к костру в тёмном-тёмном лесу бюрократии. Наши каналы – наш кислород, наш информационный тонус, наш утренний кофе и вечерний разбор полётов. Мы за них держимся! Тот канал про котиков и политику? Надеемся, выживет. Тот, где разбирают бюджетные траты на космические туалеты? Обязан уцелеть. Те, кто махнул в убогий MAX – что ж, путь земля им будет… ну, вы поняли. Они уплывают на тонущей посудине в туман небытия, а мы машем им с берега, полного мемов, гифок и живого общения.

Давайте смотреть правде в глаза: большая часть пользователей – это не абстрактные «юзеры». Это мы с вами. Им оставаться – им и решать. А представители власти? О, они-то останутся! Твёрдо, на 146%. Тайными читателями, под серыми иконками без аватарки. Как же иначе следить за настроениями, ловить тренды, читать про себя же? Запретят им вести каналы? Возможно. На месяц-другой. А потом, элегантно спустив пар, они вернутся. История – она на репите.

Потому что альтернатив – НЕТ. Вообще. Ноль. Цифровая пустыня. Все эти попытки выдать бледную копию за шедевр выглядят как если бы вам предложили заменить Ferrari на детский велосипед с квадратными колёсами. И решение это – не просто выстрел в ногу. Это гротескное, сюрреалистичное цирковое представление, где клоун стреляет себе в обе ступни, пританцовывая и улыбаясь публике. Сами себе роют яму, сами в неё заглядывают и сами же удивляются её глубине.

Так что работаем, друзья. Шлём стикеры, создаём чаты, рубимся в дискуссиях и запускаем новые каналы. Платформа – это просто инструмент. А сила – в нас, в этой безумной, непослушной, живой толпе, которая уже давно научилась обходить любые препоны по трассе, которую начальство даже на карте найти не может. Они могут говорить «нечего добавить», но шум нашей общей работы – это и есть самый громкий и самый веский ответ. Продолжаем в том же духе!

#СкороПервоеАпреля

С одной стороны есть прогноз что Telegram умрет
"WhatsApp умер, Telegram умрёт в ближайшие дни, MAX растёт, поэтому всё хорошо" (директор "Ростелекома" Осеевский)

С другой стороны есть мнение, что договорится с российскими властями и продолжит работать
«Насколько мне известно, есть высокая вероятность того, что Telegram договорится с РФ и выполнит те условия, которые требуются, особенно в части экстремизма и тех каналов, которые несут угрозу для национальной безопасности нашей страны», — сообщил Председатель комиссии СПЧ по международному сотрудничеству в области прав человека Ионов.

Кому верим и что делаем дальше? (опрос ниже)

Три акта одной комедии: VPN, банки и Apple

Павел Дуров написал пост, который можно было бы назвать злорадным — если бы он не был таким точным.

Акт первый. Telegram заблокирован. Со всей мощью государственного аппарата. Результат: до 60 млн россиян пользуются им ежедневно. Через VPN. 50–60 миллионов человек, сознательно обходящих запрет каждый день — это не гики. Это половина экономически активного населения. Учителя, врачи, бизнесмены и — да-да — чиновники. Для Минцифры и РКН это, мягко говоря, не тот KPI, который хочется показывать на совещании.

Акт второй. В попытке заблокировать мессенджер «зацепили» IP-адреса банковской инфраструктуры. Сбербанк, ВТБ, Т-Банк, СБП — легли. По всей стране. Очереди у банкоматов, в некоторых закончились наличные. В 2025 году единственным способом оплаты на несколько часов стали бумажные деньги.

Финансовая система выдержала санкции, отключение от SWIFT, уход Visa и Mastercard. А потом рухнула от рук собственных регуляторов. Коллективный Запад нервно курит в сторонке.

Акт третий. Apple тихо заявила: данные россиян из iCloud+ удалять не будет. Пополнять нельзя, но всё сохранится. Иностранная корпорация под давлением находит способ не бросить пользователей — а отечественные ведомства в это время роняют отечественную банковскую систему. Контраст без комментариев.

Что дальше. А дальше — тревожнее. Каждая попытка «закрутить гайки» создаёт не меньшую, а большую аудиторию обхода. Чем агрессивнее фильтрация — тем выше риск снова «зацепить» что-то критическое. Сегодня банки, завтра логистика, послезавтра — что-нибудь по-настоящему серьёзное.

Но главное — когда десятки миллионов людей ежедневно обходят запрет и видят, что это легко, размывается сам принцип исполнимости государственных решений. Это не оппозиция. Это опаснее — это привычка.

Минцифры и РКН стремительно превращаются в главный источник внутренних рисков для стабильности страны. Не санкции, не кибератаки — а собственные регуляторы, создающие больше проблем, чем решающие.

У них два пути: эскалация с нарастающим ущербом для экономики — или признание, что подход не работает. Третьего арифметика не предусматривает.

А 50–60 миллионов человек тем временем спокойно прочитают этот пост при желании. Через VPN, разумеется. 😏

Ловушка блокировки: когда остановиться дороже, чем продолжать

Вокруг очередной волны блокировок Telegram складывается ситуация, которую стоит разобрать без эмоций — на уровне интересов и логики действий.

Что произошло на самом деле

РКН и профильный блок Минцифры запустили масштабный процесс ограничения доступа к Telegram-инфраструктуре. Формально — в рамках регуляторных полномочий. Фактически — при деятельном участии структур, аффилированных с экосистемой VK, для которых Telegram давно перестал быть просто мессенджером и стал прямым конкурентом за рекламные бюджеты, аудиторию и влияние.

Бизнес-мотив здесь читается открытым текстом. Telegram забирает у VK то, что VK считает своим по праву наследования — русскоязычный digital-рынок. Каждый рубль, ушедший в Telegram Ads, — это рубль, не дошедший до VK.

Почему это ловушка

На блокировочную инфраструктуру потрачены сотни миллиардов рублей. ТСПУ, DPI-оборудование, штат, обслуживание. Это не просто строка в бюджете — это освоенные средства, под которые писались обоснования, защищались KPI, строились карьеры.

И вот здесь начинается самое интересное. Telegram не заблокирован. Он работает. VPN стал бытовой нормой для десятков миллионов граждан. Результат не достигнут. А деньги потрачены.

Формула ловушки проста:

→ Признать неэффективность — значит поставить вопрос о потраченных бюджетах.
→ Поставить вопрос о бюджетах — значит запустить проверки.
→ Проверки — это уже совсем другие люди и совсем другие разговоры.

Поэтому единственная стратегия для тех, кто этот процесс запускал, — продолжать. Наращивать. Требовать новых траншей на «доработку». Рисовать новые угрозы. Потому что остановка процесса автоматически превращает всё предыдущее в предмет для вопросов со стороны компетентных органов.

Про силовой блок — отдельно

Органы безопасности решают свои задачи, и задачи эти реальны. Контроль коммуникационной среды в условиях внешнего давления — это не прихоть, а функция. Вопросов к этой мотивации нет и быть не может.

Но одно дело — национальная безопасность. И совсем другое — когда под этот зонтик встают коммерческие игроки со своими задачами по рынку. Силовики это различие видят хорошо. И если в какой-то момент фокус внимания сместится с «зачем блокируем» на «куда ушли деньги за блокировку» — для ряда участников процесса это станет не вопросом карьеры, а вопросом выживания.

Итог

Мы наблюдаем классическую управленческую ловушку: процесс, который невозможно завершить успехом, но который смертельно опасно остановить для тех, кто его запустил. Каждый новый транш на блокировки — это не инвестиция в результат, а инвестиция в оттягивание момента, когда придётся отвечать за отсутствие результата.

Telegram продолжит работать. Деньги продолжат тратиться. А окно, в котором можно было тихо свернуть эту историю, с каждым месяцем становится всё у́же.

Вопрос только в том, кто первый задаст простой вопрос: где эффект?

И вот тогда начнётся совсем другая история.

Архитектура Власти. Видим конструкцию.

Бля, не туда написал

Соловьёв, Милонов vs Боня: цена несдержанного эфира

Скандал вокруг высказываний в адрес Виктории Бони — не про личную перепалку. Это кейс о риторических границах федерального эфира и побочных эффектах для системы.

Риск №1. Удар рикошетом по вертикали.

«Потрепанная шалава» от Владимира Соловьёва на государственном ресурсе и «дубайская эскортница» от депутата Госдумы Виталия Милонова — лексика, которой не место ни в федеральном эфире, ни в устах представителя партии власти. Когда подобное произносит ведущий — это вопрос к редакционной политике. Когда это произносит действующий депутат — это уже вопрос к партийной дисциплине «Единой России» и к качеству публичного представительства власти в целом.

Вопросы возникают не к Боне — к качеству модерации федерального контура. Следом в публичном поле оказывается Песков, на которого сослался Соловьев. А за пресс-секретарём кто - первое лицо? Патриотизм не измеряется децибелами и бранью. Россия позиционирует себя как цивилизационный полюс — и язык федерального эфира и парламентской трибуны обязан этому соответствовать. Иначе мы получаем десакрализацию высшего уровня через бытовую грубость.

Риск №2. Политический подарок оппоненту.
До эфира и депутатского комментария Виктория Боня — медийная фигура, блогер, не более. После — потенциальный центр притяжения женской аудитории, уставшей от агрессивного мужского тона в публичной политике. Её уже называют возможным политическим проектом. Каждое подобное высказывание расширяет её электоральную базу бесплатно.

Напомним: Боня — уроженка Краснокаменска, города уранщиков Забайкалья. Биография «девочки из суровой провинции, которая добилась сама» — идеальный политический нарратив. Мы его сейчас усиливаем собственными руками. Показательно и то, что в ответ она делает акцент на помощи солдатам и жителям Дагестана — то есть играет ровно на том поле, с которого её пытаются выбить.

Риск №3. «Спираль молчания» работает в обратную сторону.

Теория Элизабет Ноэль-Нойман проста: люди молчат, когда считают свою позицию маргинальной. Но когда меньшинство видит, что его позицию разделяют публичные лица, и оно не одиноко, — оно перестаёт молчать. Грубые эфирные атаки на умеренную часть общества не загоняют её в тень, а выталкивают в открытую оппозицию. Прогрессивный сегмент консолидируется не вокруг Бони — вокруг ощущения, что с ним разговаривают на языке оскорблений. Причём уже с федерального тв канала и с депутатской трибуны.

Риск №4. Юридический прецедент.

Коллективный иск против Соловьёва и Милонова — не пустая угроза. Напомним кейс: пресс-секретарь «Роснефти» Михаил Леонтьев в 2018 году назвал главу Хакасии Валентина Коновалова «дебилом» в эфире «Комсомольской правды». Абаканский суд иск Коновалова удовлетворил полностью. После этого публичная риторика Леонтьева заметно утихла. Суд — это не только компенсация, это дисциплинирующий эффект для всего медиаполя. И депутатский статус Милонова от иска не защищает — парламентская неприкосновенность не распространяется на высказывания вне стен Думы.

Вывод.

Струны натянуты у всех — и у элит, и у общества. В такие периоды от федеральных спикеров и депутатов требуется не больше громкости, а больше точности. Работать нужно тоньше: оппонента не уничтожают бранью — его обезоруживают аргументом. Иначе каждый эфир и каждый комментарий депутата конвертируется в имиджевые издержки для власти и политический капитал для её критиков.

Слова на федеральном уровне — это не эмоция. Это инструмент государственной политики. И инструмент этот требует фильтра — и у ведущих, и у народных избранников.

Опрос, который вскрыл систему: когда реальность не влезает в анкету

Как политический консультант, я привык работать с цифрами, трендами и фокус-группами. Но лучший «социологический срез» мне предоставила супруга.

Сценарий классический: звонок из ВЦИОМ, вопрос о выборах в Госдуму. Оператор зачитывает список: «Единая Россия, КПРФ, ЛДПР, СР...». Пауза. Ожидание стандартного ответа.

Моя жена отвечает: «За Новых людей».

Оператор (следуя скрипту): «Выберите, пожалуйста, из тех, кого я назвала».

Жена (переходя в режим защиты прав потребителя): «Я же вам сказала — за "Новых людей". Вы на меня давите?»

Оператор (в легком шоке): «Нет, что вы... просто у меня нет других вариантов».

Жена (финальный аккорд): «Ну и всё. Запишите, как вам сказали: пи-пи-пи».

Как аналитик, я вижу в этом коротком диалоге всю суть нынешнего политического момента.

Когда оператор говорит «у меня нет других вариантов», он говорит не о своей анкете, а о старой архитектуре политики. Но избиратель уже живет в другой реальности. Люди больше не хотят выбирать из «списка предложенного», они ищут тех, кто резонирует с их текущим запросом.

Посмотрим на цифры (условно):

✔️ЕР — ниже 30% (тут всё понятно: голосуют не за бренд, а за конкретных «своих» людей на местах, которые реально что-то делают в районе).
✔️Новые люди — 12,3%.
✔️ЛДПР — 10,5%.
✔️КПРФ — 10,3%.
✔️СР — 4,9%.

Что мы видим?

НЛ выходят на второе место по фактическому симпатии. И тут начинается самое интересное. В политике часто бывает так: по духу и энергии ты второй, а по итоговым протоколам и распределению мандатов можешь оказаться четвертым. Это «проклятие» новых игроков — когда запрос общества опережает технические возможности системы. Но мне, как человеку, который дружит с адекватными представителями и ЕР, и НЛ, кажется, что в этом сезоне «дух времени» определенно на стороне "Новых людей".

Вывод

Если ваш избиратель готов ссориться с оператором ВЦИОМ, чтобы отстоять право проголосовать за вас — значит, вы всё делаете правильно. Ребятам из НЛ пожелаю одного: не расстраиваться, если итоговая таблица не совпадет с реальным настроением улиц. Главное — зафиксировать этот тренд. Потому что когда «в анкете нет вариантов», а люди требуют их — это и есть точка роста.

❤️А жене — отдельный респект за борьбу с системой в её самом бюрократическом проявлении ❤️

О сегодняшней новости ФСБ и о том, что с ней делать

Только что написал пост про разумность в подходе к ограничениям связи — и буквально следом приходит сообщение ЦОС ФСБ: предотвращён теракт против руководства Роскомнадзора, семь задержанных, вербовка через Telegram, оружие, взрывчатка. Совпадение по времени любопытное, но давайте по сути.

Что эта новость реально доказывает.

Во-первых, угроза персонифицирована. Целью становятся уже не абстрактные объекты, а конкретные руководители ведомств, отвечающих за цифровой контур. Это качественное изменение, и его надо называть своими именами.

Во-вторых, Telegram как канал вербовки — это не публицистическая фигура речи, а оперативная реальность. ФСБ называет это прямо, и оснований не верить силовикам в этой части нет — кейсы последних двух лет (поджоги военкоматов, диверсии на железной дороге, вербовка подростков) выстраиваются в одну линию.

В-третьих, логика «противник пытается сорвать меры по безопасности информпространства» — рабочая гипотеза, которую следует учитывать. Если она верна — это аргумент в пользу того, что курс выбран чувствительный для противника.

Что эта новость не отменяет.

Она не отменяет вопроса о том, как именно проводить ограничения. Подготовку конкретного теракта предотвратили не отключением мобильного интернета в регионе, а агентурной и оперативной работой. Это важное различие. Шатдаун — мера площадная, оперативная разработка — мера точечная. Теракты предотвращают точечные меры. Площадные — снижают часть рисков, но создают свои издержки.

Поэтому тезисы из предыдущего поста не теряют актуальности — они её, скорее, усиливают:

— Точечность важнее массовости. Чем серьёзнее противник, тем профессиональнее должна быть работа против него. Профессионализм — это разведка, агентура, аналитика трафика, межведомственное взаимодействие. Веерные отключения — это не профессионализм, это его дефицит.

— Работа с платформами — отдельный большой разговор. Если Telegram действительно стал основным инструментом вербовки — вопрос не только и не столько в ограничениях для пользователей, сколько в позиции самой платформы, в международно-правовых механизмах, в собственных защищённых отечественных решениях для критических коммуникаций. Это длинная стратегия, которую невозможно подменить тактикой.

— Защита тех, кто принимает решения. Если руководители профильных ведомств становятся целями — это вопрос к системе личной безопасности и к контрразведывательному прикрытию, а не повод для расширения ограничений для миллионов людей. Это разные задачи, их нельзя смешивать.

— Коммуникация с обществом становится ещё важнее. Когда есть конкретные предотвращённые кейсы — о них надо рассказывать. Не для пропаганды, а для того, чтобы люди понимали: меры — не на пустом месте. Сегодняшнее сообщение ЦОС — пример правильной коммуникации.

Вывод простой. Новость подтверждает: угроза серьёзная, противник работает системно, цифровой контур — линия фронта. Но именно поэтому ответ должен быть умным, а не только громким. Точность бьёт массовость. Агентура бьёт шатдаун. Стратегия бьёт реакцию.

🤝Силовикам — профессиональное уважение за сегодняшнюю работу. А разговор о балансе безопасности и нормальной жизни — продолжаем. Одно другому не мешает, одно другое дополняет.

Излишне разговорчивому депутату Госдумы генералу Андрею Гурулеву не находится места в списке «Единой России» на думских выборах, поэтому он заявился на праймериз заодно и на одномандатный округ, выяснил «Незыгарь».

В 2021 году Гурулев был избран депутатом в составе дальневосточной региональной группы «Единой России», где он шел четвертым по списку. На протяжении работы восьмого созыва генерал вошел в когорту «бешенных», поддерживающих Евгения Пригожина, ЧВК «Вагнер» и радикальные инициативы. Например, Гурулев предлагал нанести ядерный удар по Нидерландам и возродить ГУЛАГ.

По слухам, генерал находил поддержку в среде военкоров и окружения Сергея Кириенко. Но после пригожинского мятежа, Гурулеву предложили пересмотреть свой подход. В результате генерал разругался с руководством Забайкальского края и дальневосточным полпредством.

В прошлом году Гурулева лишили работы в думском комитете по обороне и отправили в состав комитета по региональной политике и местному самоуправлению. С тех пор депутат-генерал тщательнее выбирает формулировки или просто молчит. Для думского руководства «Единой России», тем не менее, он стал скорее токсичным активом.

В прошлом году стало известно, что Гурулеву якобы предложили избираться в Госдуму от Республики Коми. Генерал на протяжении года часто приезжал в Сыктывкар, участвовал в избирательной кампании главы региона Гольдштейна.
Идея была в том, что скандально известный генерал сумеет нейтрализовать активность местного отделения КПРФ. Говорят что идея направить Гурулева в Коми шла от Совершаевой.
Выборы в Коми прошли и генерала Гурулева забыли. Новый полпред на Северо-Западе Руденя не хочет видеть Гурулева в Думе от своего округа. По слухам, Руденя негативно настроен ко всем кто был связан с Пригожиным.

Осознавая риск непопадания в партийный список, Гурулев подал документы на праймериз «Единой России» еще и на Забайкальский одномандатный округ – с 2025 года единственный в Забайкальском крае. Он был образован из Читинского и Даурского одномандатных округов, которые в восьмом созыве представляют единоросс Александр Скачков и справоросс Юрий Григорьев соответственно.

Григорьев в девятый созыв скорее всего уже не попадет, а Скачков на праймериз заявился на тот же округ, что и Гурулев. В результате сложилась уникальная ситуация: два действующих депутата Госдумы, представляющие одну партию, заявились на один одномандатный округ. Генерал Гурулев рассчитывал удвоить шансы на выдвижение в Госдуму, но в результате скорее всего не станет кандидатом ни по списку, ни по округу.

Есть в муниципальной политике одна сцена, которую я видел десятки раз. Да вы тоже.

Двор. Подъезд. Чат дома. Все злые.
Снег не убирают.
Лужа у подъезда стоит третий месяц.
Фонарь не горит.
Машины летят через двор как по трассе.
В подвале воняет.
Участковый «в курсе».
Управа «рассмотрит».
УК «денег нет».

И все всё понимают. Все готовы обсуждать. Все готовы возмущаться. Иногда даже очень ярко.

Но дальше начинается самое интересное.

— Давайте подпишем коллективное обращение.
— Ой, а можно без фамилии?
— Я не хочу светиться.
— У меня ипотека.
— А вдруг потом будут проблемы?
— Да это бесполезно.
— Снег всё равно растает.
— Лужа высохнет.
— С полицией сами разберутся.
— У властей денег нет.
— Ну вы напишите, а мы поддержим морально.

И вот это «поддержим морально» — главный памятник российскому муниципальному самоуправлению. Потому что локальная проблема почти всегда начинается не с отсутствия денег. И даже не с плохой власти. Она начинается с одиночества того, кто решил не промолчать.

Один человек пишет жалобу — он «скандалист».
Десять человек пишут жалобу — это уже «жители обращаются».
Сто человек подписались — это уже проблема, которую надо решать.
А если среди этих людей есть депутат — это ещё и официальный контроль, запросы, комиссии, сроки, ответы, публичность.

И тут возникает вопрос, который часто задают муниципальному депутату: «А зачем вам это надо?»
Правда, зачем?

Денег там, как правило, нет.
Власти — меньше, чем кажется.
Ненависти — больше, чем обещали.
Люди часто приходят не поблагодарить, а предъявить.
Чиновники делают вид, что ты мешаешь им работать.
Соседи делают вид, что ты теперь обязан решить всё: от лавочки до геополитики.

И тебе ещё постоянно говорят: «Да бросьте вы. Вам это не нужно».

Вот тут и начинается самое важное. Депутатом становятся не потому, что «нужно».
Если считать по выгоде — не сходится. Депутатом становятся, когда надоело жить в режиме «само рассосётся».

Потому что снег не всегда растает вовремя.
Лужа не всегда уйдёт сама.
Пьяная компания под окнами не всегда «разберётся».
А чиновник без запроса, контроля и давления почти всегда выберет не делать ничего.

Муниципальный депутат — это не волшебник и не начальник района. Это человек, который превращает бытовое раздражение жителей в официальный документ. Разговор у подъезда — в повестку комиссии. Жалобу в чатике — в депутатский запрос. «Все недовольны» — в подписи, обращения и публичную позицию.

И, наверное, поэтому нормальные люди всё-таки туда идут. Не потому что им больше всех надо.
А потому что однажды понимают: если всем не надо, то так и будет.

Снег растает.
Лужа высохнет.
Фонарь починят через год.
Дерево спилят после того, как оно упадёт.
Переход нарисуют после ДТП.
А двор вспомнят перед выборами.

Вопрос только в том, кто всё это время будет говорить: «Нет, ребята, это работает не так».

Вот, кажется, за этим и становятся депутатами. Не за мандатом. А за правом не просить по-человечески там, где обязаны сделать по закону.