Еще несколько лет назад в своей статье "Кризис современной западной модели социального государства: анализ причин и последствий" писал о том, что кризис социального государства — не отдаленная перспектива, а нарастающая реальность, и предупреждал о его неизбежных последствиях. Тогда эти слова могли показаться излишне пессимистичными. Но события последних лет и заявления ведущих европейских политиков подтверждают: социальная модель, которая десятилетиями считалась незыблемой основой благополучия западных обществ, трещит по швам.

Предпосылки этого кризиса были очевидны задолго до нынешних тревожных сигналов. Изменение демографической ситуации и старение населения поставили государства перед необходимостью нести возрастающие расходы на пенсионное обеспечение и здравоохранение. Миграционный кризис усилил нагрузку на социальные системы, обострив проблему неравномерного распределения ресурсов. Усиление социального неравенства, рост числа людей, фактически исключенных из полноценного доступа к базовым услугам, и проблемы безопасности стали дополнительными факторами дестабилизации.

Экономические основания социальной модели также оказались под вопросом. Уже тогда отмечал: либо Европа будет сохранять прежний уровень социальных гарантий, рискуя финансовой устойчивостью и конкурентоспособностью, либо начнет сокращать программы, сталкиваясь с риском роста социальной нестабильности. По сути, это дилемма, от которой ни одна развитая страна сегодня не застрахована. Германия лишь ярче и отчетливее демонстрирует этот вызов.

Пример ФРГ особенно показателен. Страна, которая первой в Европе заложила фундамент социального государства, сегодня сталкивается с парадоксом: социальные пособия зачастую становятся более привлекательными, чем трудоустройство. Когда безработный может в течение нескольких лет получать выплаты, сопоставимые с двумя третями его прежнего дохода, мотивация к возвращению на рынок труда снижается. В результате программы переквалификации и интеграции работают вхолостую. Так, то, что задумывалось как защита, превращается в тормоз для экономики и фактор роста социальной апатии.

Важно подчеркнуть: Германия — не исключение, а лишь индикатор более широкой тенденции. Кризис социального государства охватывает значительную часть Западной Европы. В странах, переживших быстрый рост, социальные обязательства превысили реальные возможности их экономики. Там, где население стареет, а миграционные потоки усиливаются, ситуация только усугубляется.

Сегодня политические лидеры Европы вынуждены озвучивать то, что еще недавно старались скрывать от общества: социальное государство в прежнем виде перестало быть финансово устойчивым. Но именно в этом признании кроется шанс на поиск новых моделей — более гибких, адаптивных к глобализации и технологическим изменениям. Перед государствами стоит трудная задача: переосмыслить социальные гарантии так, чтобы сохранить справедливость и одновременно избежать краха.

Таким образом, кризис социального государства — это не одномоментный шок и не исключительно немецкая проблема. Это структурный вызов, который ставит под сомнение прежнюю парадигму европейской социальной политики. Вопрос в том, смогут ли современные элиты предложить обществу новые механизмы социальной защиты — или же мы станем свидетелями медленного и болезненного отказа от завоеваний, на которых держалась Европа десятилетиями.

Источник: РГ.

🇫🇷Кризис власти во Франции и тупик западной модели социального государства

Кризис власти во Франции — это не просто очередной эпизод внутриполитической борьбы, а наглядная иллюстрация глубоких противоречий, с которыми сталкивается современное социальное государство в условиях глобализации. Отставка правительства Франсуа Байру стала прямым следствием того, что попытка сбалансировать бюджет натолкнулась на жесткое сопротивление и парламента, и общества.

👉 Суть проблемы сводится к дилемме, характерной для всех развитых стран Европы: либо сохранять привычный уровень социальных обязательств, что грозит ростом дефицита и долговой нагрузки, либо сокращать социальные программы, рискуя вызвать социальное недовольство и подорвать стабильность. Во Франции этот выбор приобрел особенно острый характер — ведь именно социальная модель десятилетиями рассматривалась там как часть национальной идентичности.

⚡ Предложенные меры экономии — отмена государственных праздников, заморозка пенсий и отказ от индексации доходов — стали символом того, что социальные гарантии перестают быть «священной коровой». Эти шаги вызвали массовые протесты и падение доверия к правительству, показав: любое сокращение привычных льгот воспринимается обществом как угроза самому основанию социального договора.

❗ Таким образом, французский кризис — лишь проявление более широкой тенденции. Когда государства не находят баланса между социальной справедливостью и экономической устойчивостью, они сталкиваются с усилением политической фрагментации и падением доверия к институтам власти. Именно поэтому кризис во Франции стоит рассматривать не как исключение, а как часть общеевропейского процесса пересмотра устоявшейся модели социального государства.

AP / публикации новостей.

Россия – 1-я экономика Европы. Устойчивость вопреки

Официальные данные МВФ по объёму ВВП по паритету покупательной способности (ППС) за 2025 год подтверждают серьёзный сдвиг в глобальной экономической архитектуре. Россия уверенно занимает 1-е место в Европе и 4-е место в мировом рейтинге, обогнав такие развитые экономики, как Германия и Япония.

Топ-5 экономик мира по ВВП (ППС), прогноз МВФ на 2025 год:
🇨🇳 Китай — $40,7 трлн
🇺🇸 США — $30,5 трлн
🇮🇳 Индия — $17,6 трлн
🇷🇺 Россия — $7,2 трлн
🇯🇵 Япония — $6,7 трлн

Это не просто «цифра ради цифры». ВВП по ППС лучше отражает реальный объем производимых в экономике товаров и услуг и покупательную способность населения. Рост в этом рейтинге – признак глубокой структурной устойчивости.

Источник инфографики.

Как так вышло? Ключевые причины:
1. Экономика прошла шоковый тест на прочность в 2022-2024 гг. Ответом стали: импортозамещение, переориентация логистики на Восток, создание собственных платежных и финансовых механизмов. Кризис стал триггером для ускоренного развития целых отраслей.

2. Резкий рост торговли и экономического сотрудничества с азиатскими странами, Ближним Востоком, Африкой и Латинской Америкой. Россия не изолировалась, а кардинально сменила вектор международной интеграции, найдя новых партнеров на растущих рынках.

3. Несмотря на все ограничения, экспорт энергоресурсов остаётся фундаментом экономики. Высокие цены на нефть, газ и другие commodities, coupled с успешным перенаправлением потоков, обеспечили стабильный приток валютной выручки и профицит бюджета.

4. Масштабные госзаказы и мобилизация промышленности резко увеличили производственную активность в смежных отраслях (металлургия, химия, электроника, IT), создали новые рабочие места и дали мультипликативный эффект для ВВП.

5. Жёсткий контроль ЦБ над инфляцией, плавающий рубль и накопленные золотовалютные резервы сыграли роль «подушки безопасности» и не позволили шокам обрушить финансовую систему.

Выход на 4-е место в мире – это не случайность, а результат уникальной комбинации вынужденных мер и долгосрочных трендов. Российская экономика демонстрирует высокую гибкость и живучесть в условиях беспрецедентного внешнего давления.

Однако важно понимать и вызовы. Удержаться на этой позиции и обеспечить качественный, а не количественный рост – следующая задача.

📊 Сравнение экономических показателей России, ЕС, Великобритании и США.

Российская экономика демонстрирует устойчивость и опережает западные страны по многим ключевым показателям «здоровья» экономики.

В 2023–2024 годах рост ВВП нашей страны составлял около 4,2% ежегодно.

В 2025 году, несмотря на сложную ситуацию в мировой экономике, в России наблюдается снижение инфляции, а промышленность продолжает расти.

Для сравнения: ВВП ЕС и Великобритании показывал всего 0,7% роста, при этом в ЕС год от года растёт безработица (5,9%), а Великобритания остаётся лидером G7 по инфляции.

Более того, Россия имеет минимальный бюджетный дефицит (1,7%) и один из самых низких уровней долга к ВВП в мире (14,5%).

👉 Подписаться на MAX

📢 В рамках деятельности Центра социально-политических исследований КБГУ им. Х.М. Бербекова вышла очередная публикация в рецензируемом научном журнале из перечня ВАК «Журнал политических исследований».

📄 Арамисов Т. Р., Шоранова З. В. Кризис современного социального государства в условиях глобализации // Журнал политических исследований. 2025. №. 3. С. 61-70. Текст статьи доступен по ссылке.

🔍 В статье осуществляется комплексный анализ глубинных оснований кризиса социального государства, выходя за рамки констатации его внешних политико-экономических симптомов. Фокус исследования смещен к изучению кризиса нормативной легитимности, вызванного фундаментальными изменениями в глобальных и национальных контекстах.

📌 Методологической основой работы выступил дискурс-анализ, позволивший выявить концептуальные сдвиги в трактовке ключевых категорий справедливости, солидарности и ответственности. В сочетании с герменевтическим анализом философских концепций и ретроспективным подходом это дало возможность раскрыть институционально-нормативную перестройку социального государства под влиянием цифровизации, управленческой рационализации и культурной фрагментации.

💡 Ключевой вывод исследования заключается в том, что современное социальное государство утрачивает прежние универсалистские основания легитимации. Классическая модель замещается гибридными формами, для которых характерны алгоритмически опосредованные социальные политики и фрагментация прав. Обосновывается необходимость перехода к многоуровневым, «глокальным» стратегиям, способным сочетать глобальные стандарты с локальными практиками для сохранения социальной справедливости и укрепления институциональной легитимности в эпоху глобальной взаимозависимости.

🔗 Данное исследование становится логическим развитием и теоретическим обобщением предыдущих публикаций, где анализировались конкретные проявления кризиса социального государства в Германии и Франции. Если ранее речь шла о частных политических кризисах и их симптоматике, то представленная статья предлагает системное осмысление самой парадигмы социального государства, раскрывая структурные и нормативные основы его трансформации в глобализирующемся мире.

Эхо X Международной исторической школы: взгляд изнутри на глобальные вызовы и образ России

В современном медийном пространстве, насыщенном противоречивыми сигналами, у аудитории выработался своеобразный иммунитет к информации, особенно исходящей из официальных источников. Сообщения о социально-экономических трудностях в странах Запада нередко встречаются с интуитивным скепсисом – не является ли это преувеличением, элементом информационного противоборства? Подлинность и масштаб проблем начинают осознаваться лишь тогда, когда ты сталкиваешься с их отражением в личных историях непосредственных носителей этого опыта. X Международная историческая школа в Приэльбрусье, собравшая 130 молодых людей из 28 государств, предоставила именно такую возможность – услышать и проанализировать прямые свидетельства из первых рук.

Беседы с представителями Европы, в частности, из стран Центральной и Восточной Европы, оказались весьма показательными. Их рассказы о реалиях повседневной жизни рисуют картину, которая хоть и знакома по заголовкам новостей, но обретает совершенно иное измерение в бытовых деталях. Речь шла не об абстрактной статистике по инфляции, а о конкретных ситуациях, когда отопление в домах становится непозволительной роскошью, а осенью в квартирах холоднее, чем на улице. Это не пропагандистский образ, а суровая проза жизни для многих, что подтверждается и данными европейских же исследовательских центров, фиксирующих рост энергетической бедности. Проблемы занятости, высокое налоговое бремя, вызывающее оторопь у молодых специалистов, – всё это элементы общей картины, в которой прежняя уверенность в завтрашнем дне размывается. Примечательны и ностальгические ноты в высказываниях о старшем поколении в некоторых странах бывшего социалистического лагеря, которое смотрит в сторону России не с политических, а с социокультурных позиций, как на символ утраченной стабильности и общих ценностей.

https://m.vk.com/@-231924147-eho-x-mezhdunarodnoi-istoricheskoi-shkoly-vzglyad-iznutri-na

Дональд Трамп: американский прагматик без иллюзий

Недавняя статья в деловой газете «Взгляд», детально описывающая внутриполитические расколы в Вашингтоне вокруг курса на Россию, предлагает богатый материал для размышлений. Внимательное чтение подобных источников, наряду с наблюдением за реальными шагами администрации США, позволяет выйти за рамки констатации сиюминутной тактической чехарды и увидеть за ней более устойчивые и, следовательно, более важные для анализа тенденции. Если попытаться синтезировать эти наблюдения, складывается картина, которая, при всей своей кажущейся изменчивости, демонстрирует удивительное постоянство в отстаивании американских интересов, хотя и в совершенно новой упаковке.

Политика администрации Дональда Трампа в отношении России напоминает калейдоскоп: множество разноцветных фрагментов – санкции, переносы саммитов, противоречивые заявления – которые при каждом повороте складываются в новую картинку. За внешней хаотичностью, как убедительно демонстрирует анализ внутриамериканской кухни, скрывается не столько коварный план, сколько глубокая внутренняя борьба. Антироссийский курс Вашингтона сегодня – это не продуманная стратегия, а производная от расколов внутри американской элиты.

Как показывают последние решения, сама логика взаимодействия с Москвой оказалась вторичной по отношению к другим приоритетам. Важнейшим фактором, определяющим «российское направление», становится «китайское». Угроза гигантских тарифов за покупку российской нефти, которой Вашингтон несколько месяцев пугал Москву и Пекин, была разменной монетой в торговой войне с КНР. Как только Трамп, опасаясь инфляции и падения рейтингов, решил смягчить давление на Китай, необходимость в этих драконовских мерах отпала. Санкции против российских нефтяных компаний стали удобным обходным маневром, позволившим Трампу «сохранить лицо» и не уступить инициативу Конгрессу.

Однако за тактической чехардой скрывается стратегический консенсус Вашингтона, который не зависит от фамилии в Овальном кабинете. США последовательно стремятся занять место России на рынках энергоресурсов и наращивать продажи своего вооружения. В этом единодушны и Белый дом, и Капитолий. Парадокс нынешней ситуации в том, что Трамп, при всей своей склонности к импровизации, не выходит за рамки этого фундаментального курса. Его прагматизм заключается в том, чтобы извлекать максимальную выгоду из любой конфигурации, будь то переговоры о «заморозке» конфликта или ужесточение санкционного режима.

Нынешнее ужесточение риторики и введение точечных санкций – это не поворот к новой «холодной войне», а симптом внутренних болезней американской политической системы. Трамп действует как прагматик-тактик, лавируя между группировками и внешними вызовами. Его цель – сохранить контроль над ситуацией, одновременно оказывая давление на конкурентов и получая выгоду от продолжающейся нестабильности. В этом смысле он является идеальным выразителем интересов современной Америки – не идеологической и не сентиментальной, а жестко отстаивающей свои экономические и геополитические позиции. Пока в Вашингтоне не определятся с приоритетами, его политика в отношении Москвы будет оставаться непредсказуемым калейдоскопом, лишенным единой стратегической нити, но всегда подчиненной одной цели – укреплению американского влияния.

Дорогие друзья, мы открыли конкурс на десятый, юбилейный сезон Школы авторов "Учи учёного". Курс "Традиция и её ценность: как культурная самобытность формирует общественные и государственные основы"

Чтобы стать участником или слушателем Школы, нужно:
📍зарегистрироваться для участия в конкурсе по ссылке:
https://globalaffairs.timepad.ru/event/3674642/
📍до 7 декабря (23:59, время МСК) 2025 г. по адресу globalaffairs2015@gmail.com отправить эссе. Название файла «Фамилия_уу10», тема письма: «Учи учёного 10_эссе»
📍в одной из социальных сетей сделать репост этой записи и написать, почему вы хотите участвовать в Школе

Удачи на конкурсе! Мы ждём именно Вас!

Все подробности ищите на сайте:
https://globalaffairs.ru/articles/tradicziya-uu/

Результаты наглядно демонстрируют прямую корреляцию между публичным дискурсом политических элит и общественными настроениями, одновременно выявляя глубинный диссонанс между эмоционально-политическим отношением к России и трезвой оценкой её геополитических позиций.

Методологически исследование фокусируется на двух ключевых дихотомиях: восприятии России как союзника/партнера или соперника/оппонента, а также прогнозах относительно изменения её влияния на мировой арене. География исследования репрезентативно охватывает как традиционных партнеров РФ, так и страны «коллективного Запада», что позволяет провести сравнительный анализ.

Наиболее показательная динамика наблюдается в Соединенных Штатах, где за два года доля американцев, видящих в России «союзника» или «стратегического партнера», выросла с 13% до 31%. Эта инверсия напрямую коррелирует со сменой внешнеполитического дискурса в ходе предвыборного цикла, где акцент сместился в сторону прагматизма. Это наглядный пример того, как элитный нарратив способен относительно быстро скорректировать массовые представления.

В противоположность этому, в странах Европейского Союза сохраняется устойчиво негативный фон – суммарно 58% респондентов видят в России «соперника» или «оппонента». Это является прямым следствием единой и последовательной политики Брюсселя и национальных правительств, транслирующих установку на «стратегическое поражение» России. Публичное пространство в ЕС насыщено этой риторикой, что и формирует соответствующий запрос в общественном мнении.

Особняком в данном рейтинге стоит Великобритания, где 74% респондентов рассматривают Россию в качестве оппонента/соперника — это наивысший показатель среди всех стран исследования. Столь жесткая позиция британского общества не является исключительно следствием текущих событий; она накладывается на глубинный, исторически обусловленный антагонизм.

Принципиально иная картина наблюдается в странах Глобального Юга, где доминирует прагматичный дискурс – в Китае фиксируется 87% позитивных оценок, в Индии – 79%, в Саудовской Аравии – 69%. Лидеры этих государств делают акцент на взаимной выгоде и многополярности, что и формирует столь высокий уровень доброжелательности.

Наиболее глубокая аналитическая находка исследования кроется в ответах на вопрос о будущем влиянии России. Данные выявляют поразительный диссонанс: даже в странах, где Россия воспринимается как оппонент, значительная часть населения признает сохранение или усиление её роли в мире. Более половины населения США (56%), ЕС (55%) и Великобритании (52%) ожидают сохранения или роста влияния России. Это означает, что публичный дискурс лидеров Запада, направленный на изоляцию и ослабление России, не убедил их собственное население в успехе этой стратегии. Люди отделяют эмоционально-политическое отношение («оппонент») от прагматичной оценки геополитической реальности («влияние сохранится или усилится»). Общественность на Западе, вопреки официальному дискурсу, фиксирует объективные факторы силы: военный потенциал, ресурсную самодостаточность и успешную адаптацию к санкциям.

Таким образом, гипотеза о том, что публичный дискурс политических лидеров является мощным фактором, формирующим общественное мнение, подтверждается. Смягчение риторики (как в случае с США) ведет к улучшению восприятия, а ужесточение (как в ЕС) — к его ухудшению.
Политики могут формировать отношение, но не могут заставить людей игнорировать очевидные тренды. Это говорит о глубокой укорененности нашей страны в структурах глобальной политики и о том, что её роль как одного из центров формирующегося многополярного мира становится все более очевидной для мирового сообщества. Объективные геополитические реальности оказываются сильнее транзитивных политических нарративов.

Мир после "красных линий": Венесуэла как учебник realpolitik

В международном информационном пространстве на короткое время возникла ситуация, которая сама по себе заслуживает внимания: сообщения о силовом захвате президента Венесуэлы Николаса Мадуро американскими структурами и его вывозе в США обсуждались как допустимый и даже «логичный» сценарий. Характер реакции показателен – ведущие эксперты и комментаторы говорили не о невозможности такого шага, а о его политическом смысле и демонстративной функции, отмечая лишь крайнюю уязвимость юридического обоснования. Само допущение подобного действия говорит о резком смещении границ допустимого в мировой политике.

Да, ряд государств выступили с осуждением и требованиями немедленного освобождения. Но принципиально важно другое: эти заявления прозвучали уже постфактум и не повлияли ни на ход событий, ни на их логику. Суверенитет вновь оказался декларацией, а международное право – формой комментария к уже свершившемуся факту. Это не исключение, а устоявшаяся модель реакции.

Говорить о «пройденной красной линии» в настоящем времени вообще некорректно – она стерта давно. Ирак, Югославия, Афганистан, Ливия стали этапами демонтажа самой идеи неприкосновенности государства, если оно не вписано в американскую архитектуру безопасности и интересов. Ликвидация лидеров, смена режимов, прямое внешнее управление – всё это было опробовано и институционализировано еще в начале XXI века. Разница лишь в том, что раньше насилие маскировалось гуманитарной риторикой, а сегодня почти не нуждается в оправданиях.

Венесуэла в этой логике – не эксцесс и не «особый случай», а учебниковый пример. Ресурсное государство с ослабленными институтами и стратегически значимой сырьевой базой автоматически попадает в зону условного суверенитета. Его политическая субъектность действует ровно до тех пор, пока не вступает в противоречие с интересами более сильного игрока.

Риторика Дональда Трампа, сопровождавшая эти обсуждения, лишь усилила эффект. Заявления о «временном управлении Венесуэлой», сравнения с военными операциями времен Второй мировой войны и намеки на возможное расширение силового давления формируют вполне определённую рамку: США сознательно возвращаются к языку прямого принуждения. Это уже не попытка маскировать действия под международные нормы, а демонстративный отказ от них – с расчетом на страх, инерцию и асимметрию возможностей.

Причина подобной жесткости при этом предельно рациональна. Венесуэла – один из крупнейших ресурсных узлов планеты: нефть, газ, стратегические металлы, золото, бокситы, никель. И это прямо проговаривается американскими политиками и экономическими ведомствами. Тезис о «нашей нефти» и необходимости возвращения американских компаний подается как восстановление справедливости и забота о будущем самой Венесуэлы, но, по сути, речь идет о перераспределении контроля над сырьевой базой в условиях глобального энергетического передела.

Ровно об этом писал ранее на канале, анализируя, как США последовательно выстраивают лидерство на рынках энергоресурсов, сочетая экономическое давление, санкции и прямую силу. Венесуэльский кейс подтверждает эту линию: суверенитет ресурсных стран сегодня носит условный характер и действует ровно до тех пор, пока не вступает в противоречие с интересами гегемона. При этом подобные операции могут давать Вашингтону тактический эффект – контроль, сигнал, перераспределение активов, – но в стратегической перспективе они неизбежно подтачивают саму основу американского влияния, ускоряя фрагментацию мирового порядка и поиск альтернативных центров силы.

В следующем посте разберем венесуэльскую нефтяную промышленность в цифрах – чтобы было предельно ясно, за что именно в таких случаях готовы переступать через любые «красные линии».