Дорогие друзья, мы открыли конкурс на десятый, юбилейный сезон Школы авторов "Учи учёного". Курс "Традиция и её ценность: как культурная самобытность формирует общественные и государственные основы"

Чтобы стать участником или слушателем Школы, нужно:
📍зарегистрироваться для участия в конкурсе по ссылке:
https://globalaffairs.timepad.ru/event/3674642/
📍до 7 декабря (23:59, время МСК) 2025 г. по адресу globalaffairs2015@gmail.com отправить эссе. Название файла «Фамилия_уу10», тема письма: «Учи учёного 10_эссе»
📍в одной из социальных сетей сделать репост этой записи и написать, почему вы хотите участвовать в Школе

Удачи на конкурсе! Мы ждём именно Вас!

Все подробности ищите на сайте:
https://globalaffairs.ru/articles/tradicziya-uu/

Результаты наглядно демонстрируют прямую корреляцию между публичным дискурсом политических элит и общественными настроениями, одновременно выявляя глубинный диссонанс между эмоционально-политическим отношением к России и трезвой оценкой её геополитических позиций.

Методологически исследование фокусируется на двух ключевых дихотомиях: восприятии России как союзника/партнера или соперника/оппонента, а также прогнозах относительно изменения её влияния на мировой арене. География исследования репрезентативно охватывает как традиционных партнеров РФ, так и страны «коллективного Запада», что позволяет провести сравнительный анализ.

Наиболее показательная динамика наблюдается в Соединенных Штатах, где за два года доля американцев, видящих в России «союзника» или «стратегического партнера», выросла с 13% до 31%. Эта инверсия напрямую коррелирует со сменой внешнеполитического дискурса в ходе предвыборного цикла, где акцент сместился в сторону прагматизма. Это наглядный пример того, как элитный нарратив способен относительно быстро скорректировать массовые представления.

В противоположность этому, в странах Европейского Союза сохраняется устойчиво негативный фон – суммарно 58% респондентов видят в России «соперника» или «оппонента». Это является прямым следствием единой и последовательной политики Брюсселя и национальных правительств, транслирующих установку на «стратегическое поражение» России. Публичное пространство в ЕС насыщено этой риторикой, что и формирует соответствующий запрос в общественном мнении.

Особняком в данном рейтинге стоит Великобритания, где 74% респондентов рассматривают Россию в качестве оппонента/соперника — это наивысший показатель среди всех стран исследования. Столь жесткая позиция британского общества не является исключительно следствием текущих событий; она накладывается на глубинный, исторически обусловленный антагонизм.

Принципиально иная картина наблюдается в странах Глобального Юга, где доминирует прагматичный дискурс – в Китае фиксируется 87% позитивных оценок, в Индии – 79%, в Саудовской Аравии – 69%. Лидеры этих государств делают акцент на взаимной выгоде и многополярности, что и формирует столь высокий уровень доброжелательности.

Наиболее глубокая аналитическая находка исследования кроется в ответах на вопрос о будущем влиянии России. Данные выявляют поразительный диссонанс: даже в странах, где Россия воспринимается как оппонент, значительная часть населения признает сохранение или усиление её роли в мире. Более половины населения США (56%), ЕС (55%) и Великобритании (52%) ожидают сохранения или роста влияния России. Это означает, что публичный дискурс лидеров Запада, направленный на изоляцию и ослабление России, не убедил их собственное население в успехе этой стратегии. Люди отделяют эмоционально-политическое отношение («оппонент») от прагматичной оценки геополитической реальности («влияние сохранится или усилится»). Общественность на Западе, вопреки официальному дискурсу, фиксирует объективные факторы силы: военный потенциал, ресурсную самодостаточность и успешную адаптацию к санкциям.

Таким образом, гипотеза о том, что публичный дискурс политических лидеров является мощным фактором, формирующим общественное мнение, подтверждается. Смягчение риторики (как в случае с США) ведет к улучшению восприятия, а ужесточение (как в ЕС) — к его ухудшению.
Политики могут формировать отношение, но не могут заставить людей игнорировать очевидные тренды. Это говорит о глубокой укорененности нашей страны в структурах глобальной политики и о том, что её роль как одного из центров формирующегося многополярного мира становится все более очевидной для мирового сообщества. Объективные геополитические реальности оказываются сильнее транзитивных политических нарративов.

Мир после "красных линий": Венесуэла как учебник realpolitik

В международном информационном пространстве на короткое время возникла ситуация, которая сама по себе заслуживает внимания: сообщения о силовом захвате президента Венесуэлы Николаса Мадуро американскими структурами и его вывозе в США обсуждались как допустимый и даже «логичный» сценарий. Характер реакции показателен – ведущие эксперты и комментаторы говорили не о невозможности такого шага, а о его политическом смысле и демонстративной функции, отмечая лишь крайнюю уязвимость юридического обоснования. Само допущение подобного действия говорит о резком смещении границ допустимого в мировой политике.

Да, ряд государств выступили с осуждением и требованиями немедленного освобождения. Но принципиально важно другое: эти заявления прозвучали уже постфактум и не повлияли ни на ход событий, ни на их логику. Суверенитет вновь оказался декларацией, а международное право – формой комментария к уже свершившемуся факту. Это не исключение, а устоявшаяся модель реакции.

Говорить о «пройденной красной линии» в настоящем времени вообще некорректно – она стерта давно. Ирак, Югославия, Афганистан, Ливия стали этапами демонтажа самой идеи неприкосновенности государства, если оно не вписано в американскую архитектуру безопасности и интересов. Ликвидация лидеров, смена режимов, прямое внешнее управление – всё это было опробовано и институционализировано еще в начале XXI века. Разница лишь в том, что раньше насилие маскировалось гуманитарной риторикой, а сегодня почти не нуждается в оправданиях.

Венесуэла в этой логике – не эксцесс и не «особый случай», а учебниковый пример. Ресурсное государство с ослабленными институтами и стратегически значимой сырьевой базой автоматически попадает в зону условного суверенитета. Его политическая субъектность действует ровно до тех пор, пока не вступает в противоречие с интересами более сильного игрока.

Риторика Дональда Трампа, сопровождавшая эти обсуждения, лишь усилила эффект. Заявления о «временном управлении Венесуэлой», сравнения с военными операциями времен Второй мировой войны и намеки на возможное расширение силового давления формируют вполне определённую рамку: США сознательно возвращаются к языку прямого принуждения. Это уже не попытка маскировать действия под международные нормы, а демонстративный отказ от них – с расчетом на страх, инерцию и асимметрию возможностей.

Причина подобной жесткости при этом предельно рациональна. Венесуэла – один из крупнейших ресурсных узлов планеты: нефть, газ, стратегические металлы, золото, бокситы, никель. И это прямо проговаривается американскими политиками и экономическими ведомствами. Тезис о «нашей нефти» и необходимости возвращения американских компаний подается как восстановление справедливости и забота о будущем самой Венесуэлы, но, по сути, речь идет о перераспределении контроля над сырьевой базой в условиях глобального энергетического передела.

Ровно об этом писал ранее на канале, анализируя, как США последовательно выстраивают лидерство на рынках энергоресурсов, сочетая экономическое давление, санкции и прямую силу. Венесуэльский кейс подтверждает эту линию: суверенитет ресурсных стран сегодня носит условный характер и действует ровно до тех пор, пока не вступает в противоречие с интересами гегемона. При этом подобные операции могут давать Вашингтону тактический эффект – контроль, сигнал, перераспределение активов, – но в стратегической перспективе они неизбежно подтачивают саму основу американского влияния, ускоряя фрагментацию мирового порядка и поиск альтернативных центров силы.

В следующем посте разберем венесуэльскую нефтяную промышленность в цифрах – чтобы было предельно ясно, за что именно в таких случаях готовы переступать через любые «красные линии».

Для многих сегодня это звучит неожиданно, но ещё полвека назад именно Венесуэла, а не страны Персидского залива, была ключевым поставщиком нефти на мировые рынки. На диаграмме хорошо видно, как с 1920-х годов добыча росла почти безостановочно, отражая классическую модель ресурсной модернизации: иностранные инвестиции, технологический трансфер, формирование профессиональных элит. К концу 1960-х страна вышла на исторический пик, достигнув 3,7 млн баррелей в сутки, превратившись в энергетический центр Западного полушария и одного из символов «нефтяного века». Годовая нефтяная выручка Венесуэлы составляла $45 млрд (в ценах начала 1980-х).

Этот рост имел прямое социальное измерение. Венесуэла долгое время оставалась самой благополучной страной Латинской Америки, с устойчивым средним классом и сравнительно развитыми институтами.

Поворотным моментом стали 1990-е годы. Падение мировых цен на нефть, усиленное решениями ОПЕК и азиатским финансовым кризисом, резко сузило финансовые возможности государства (резкое сокращение нефтяных доходов – до $10 млрд в год). На диаграмме этот период выглядит как затяжная стагнация с тенденцией к снижению. Социальная модель, построенная на стабильной нефтяной ренте, начала давать сбои, а политический запрос сместился в сторону радикального пересмотра правил игры. Именно здесь зарождается чавистский проект.

Приход Уго Чавеса совпал с новым нефтяным суперциклом, и это стало его главным историческим ресурсом. Рост цен в 2000-е годы позволил компенсировать управленческие перекосы и институциональные ошибки. Даже на фоне снижающейся добычи нефтяные доходы били рекорды, создавая иллюзию устойчивости. В 2011 году нефтяная выручка Венесуэлы достигла рекордных $60,9 млрд за год. На графике этот период выглядит как второе дыхание системы – не столь мощное, как в середине XX века, но всё ещё внушительное.

Однако за внешним благополучием накапливались структурные проблемы. Национализация нефтяного сектора и вытеснение западных корпораций в конце 2000-х стали водоразделом. Формально речь шла о восстановлении суверенитета, фактически – о разрушении сложной системы управления и инвестирования. Диаграмма фиксирует это без политических оценок: после 2010 года кривая уверенно идёт вниз, несмотря на благоприятную внешнюю конъюнктуру.

Дальнейшее падение уже невозможно объяснить только санкциями, хотя они сыграли роль ускорителя. К моменту их введения добыча снижалась годами – из-за деградации инфраструктуры, кадрового кризиса и масштабной коррупции. Минимум 2020 года на графике (добыча нефти опускалась ниже 400 тыс. баррелей в сутки) – это не точка внезапного удара, а итог длительного распада управленческой модели. Санкции лишь зафиксировали то, что де-факто уже произошло.

Нынешние события обозначили новый этап. Морская блокада, а затем фактический переход контроля над нефтяной отраслью под внешнее управление стали логическим завершением истории «условного суверенитета» ресурсного государства. Именно поэтому будущая траектория, которую условно можно прочитать между строк диаграммы, столь противоречива. С одной стороны – возможность быстрого восстановления добычи, притока капитала и роста доходов. С другой – системный вызов мировому нефтяному рынку и очередное подтверждение простой логики: в XXI веке доступ к ресурсам всё чаще обеспечивается не рынком и не правом, а силой и контролем. Венесуэльская кривая добычи – это не просто экономический график, а наглядная хроника того, как меняется сам порядок управления миром.

Топ-10 стран по запасам нефти (2024, данные ОПЕК)

По состоянию на 2024 год крупнейшими запасами нефти в мире обладает Венесуэла — более 303 млрд баррелей. За ней следуют Саудовская Аравия и Иран, традиционные лидеры нефтяного рынка. В десятку также входят Канада, Ирак, Объединённые Арабские Эмираты, Кувейт, Россия, США и Ливия.

A statistical look

🎙 Тизер первого выпуска подкаста Центра социально-политических исследований КБГУ!

Гость первого выпуска — Аскер Тумов, историк, доцент КБГУ и автор Telegram-канала Аскер Тумов | Кавказ. Говорим о том, как изменились студенты, почему искусственный интеллект меняет образование, какие ценностные ориентиры сегодня у молодёжи и с какими вызовами сталкивается регион.

Полная версия подкаста будет опубликована на нашем канале уже скоро. В интервью — много неожиданных наблюдений и честных ответов.

🎙Друзья, с большим удовольствием представляю вам первый выпуск видеоподкаста Центра социально-политических исследований КБГУ.

Гость выпуска – Аскер Тумов, кандидат исторических наук, доцент кафедры всеобщей истории КБГУ, заместитель директора Социально-гуманитарного института и автор аналитического Telegram-канала про Кавказ.

В начале записи Аскер по-дружески пошутил, что надеется «первый блин не выйдет комом». Могу ответственно заявить – первый блин с Аскером комом точно не получился. Беседа вышла очень содержательной, тёплой и, надеюсь, будет интересна не только университетской аудитории, но и всем, кто задумывается о том, куда движется наше общество.

Говорили о многом. О том, как меняется портрет современного студента: сегодняшние молодые люди иначе относятся к иерархиям, ищут в образовании не просто диплом, а смыслы и понимание, зачем они делают то или иное. О том, что этническое самосознание никуда не исчезло – оно просто перешло из политической плоскости в культурную, в музыку, в визуальные образы, в разговоры в сети. И о том, что религиозный запрос среди молодёжи растёт – и это часть глобального тренда, а не локальная особенность.

Много говорили об искусственном интеллекте. Аскер, как историк, занимает здесь осторожную позицию: ИИ – не просто инструмент, а нечто большее, что может притуплять критическое мышление.

Затронули и более широкие темы: как говорить со студентами о сложных вопросах – межнациональных, религиозных, мировоззренческих – и почему замалчивание здесь не работает. Университет, по мнению гостя, должен оставаться пространством диалога, где учатся артикулировать позицию и слышать другого, не выходя за рамки закона и морали.

В общем, разговор получился именно таким, каким мы его задумывали – честным, без купюр, но при этом уважительным к аудитории и к разным точкам зрения. Приглашаю к просмотру – уверен, каждый найдёт здесь повод для размышления.

Ссылка на видео в ВК.

Большой друг КБГУ, доктор политических наук, профессор Алексей Токарев в своих исследованиях предлагает предельно точную оптику для рассмотрения феномена общественного восприятия институтов власти. Его метафорический ряд, построенный на спортивной аналогии «выигрывает команда, проигрывает тренер», позволяет деконструировать глубинные механизмы массового сознания.

Проведенный профессором Токаревым анализ фиксирует устойчивую когнитивную асимметрию в оценке действительности. С одной стороны, любые позитивные изменения инфраструктурного или социального характера интерпретируются гражданами как результат собственной субъектности и консолидированного давления на властные структуры: «мы заставили», «мы добились», «мы пролоббировали». С другой стороны, зона ответственности за неудачи, деструктивные явления и проблемы делегируется исключительно государственным институтам. Природа этой асимметрии, как отмечает исследователь, парадоксальна: появление дороги – наша заслуга, появление ямы на ней – вина власти; чистота в городе – результат нашей принципиальности, антисанитария – следствие бездействия коммунальных служб, а не нашего участия в захламлении среды. Особенно отчетливо это противоречие заметно в межпоколенческом срезе: старшее поколение, прошедшее через социальные катаклизмы 1990-х, еще сохраняет способность к рефлексии и ценит макроэкономические и геополитические достижения – завершение внутренних конфликтов, восстановление субъектности страны на мировой арене, устойчивый рост ВВП, беспрецедентную цифровизацию, обеспечившую прорыв в доступности услуг, и реальный рост благосостояния, выраженный в массовой автомобилизации и расширении среднего класса. Однако даже эти фундаментальные сдвиги зачастую не атрибутируются массовым сознанием как результат управленческих решений.

Данная тенденция, зафиксированная в исследовательской оптике Токарева, представляет собой не столько характеристику эффективности или неэффективности властных институтов, сколько маркер состояния самого общества. Это индикатор нашей политической культуры, степени развитости гражданской субъектности и уровня социальной ответственности. Мы сталкиваемся с парадоксом: общество позиционирует себя как движущую силу позитивных изменений, но одновременно снимает с себя ответственность за негативные сценарии, транслируя запрос на патернализм ровно в той точке, где начинаются трудности. Это создает разрыв между декларируемой субъектностью и реальной поведенческой практикой.

В этой связи рефлексия требует обращения к конкретному эмпирическому материалу нашей республики. За последние годы в Кабардино-Балкарии реализован беспрецедентный объем инфраструктурных и социальных программ. Мы являемся свидетелями системной модернизации образовательной среды: возводятся новые школы и детские сады, капитально ремонтируются действующие учреждения. Трансформируется система здравоохранения: поликлиники и больницы оснащаются высокотехнологичным оборудованием, внедряются новые стандарты оказания помощи. Развивается дорожно-транспортная инфраструктура, связывающая муниципальные образования в единую сеть. Формируется современная городская среда: открываются парки, скверы, общественные пространства и спортивные объекты, становящиеся точками социальной кристаллизации и семейного отдыха. Все это – результат целенаправленной государственной политики, направленной на улучшение качества жизни.

Однако эффективность этих вложений и их конвертация в качество жизни напрямую коррелируют с нашим собственным поведением. Мы наблюдаем ситуацию, при которой запрос на идеальное состояние среды вступает в противоречие с повседневными практиками ее использования. Культура утилизации отходов, отношение к общественному пространству, соблюдение элементарных норм общежития – все это остается зоной, требующей серьезной внутренней работы. Переполненные контейнеры, стихийные свалки, мусор, растаскиваемый животными, – это не аберрация коммунальных служб, а следствие нашего коллективного поведения.

В рамках образовательного процесса мы неоднократно фиксировали важный тезис: у каждого субъекта социального взаимодействия есть инструментарий влияния на окружающую действительность. И этот инструментарий находится не только в плоскости властных решений, но и в плоскости индивидуального выбора. Качество выполнения каждым своей профессиональной и гражданской функции формирует совокупный социальный капитал территории. Если преподаватель осознает свою роль в формировании мировоззрения, если чиновник ответственно подходит к своим обязанностям, если каждый гражданин начинает с себя в самом широком смысле – от качества труда до отношения к дворовой территории, – синергия этих усилий порождает кумулятивный эффект развития.

Консолидация усилий государства и общества – не декларативный тезис, а прагматическая необходимость. Власть создает институциональный и инфраструктурный каркас, обеспечивает макроэкономическую стабильность и безопасность, формирует «твердую» основу для развития. Но «мягкая» ткань повседневности, качество социального взаимодействия и уровень комфорта среды обитания формируются на микроуровне – уровне личности и малых сообществ. И здесь действительно необходимо начинать с себя. Потому что устойчивый успех возможен только в парадигме со-участия, где каждый выполняет свою работу качественно и осознанно, где требование к власти не отменяет требования к самому себе.

Ссылка на видеоподкаст Mash Room

Коллега Аскер Тумов описал сценарий, который сегодня называют «худшим» – распад Ирана и его превращение в пространство прокси-войн.

Но, возможно, главный вопрос даже не в судьбе Ирана.

Если силовое устранение высшего руководства государства становится допустимым инструментом международной политики, это означает простую вещь: гарантией суверенитета больше не является право – ею становится только способность к сдерживанию.

Именно в этом может заключаться главный сдвиг.

Тогда речь идет уже не о региональной эскалации, а о трансформации самой логики мировой системы – от нормативной оболочки к открытому балансу силы.

В развернутом материале подробно разбираю, какие последствия это несет для международного порядка, энергетической безопасности и России.

🔗 Полный текст – по ссылке.

Международная политика редко прощает избыточное доверие. История последних десятилетий показывает: даже длительные переговоры, участие в соглашениях и демонстрация «стратегического терпения» не гарантируют ни устойчивых договоренностей, ни безопасности. Кейс Ирана в этом смысле показателен – многолетний диалог с оппонентами, обозначение «красных линий», готовность к компромиссам и включенность в дипломатические форматы не привели к снижению конфронтации. Напротив, в определенный момент накопленный дисбаланс трансформировался в более жесткую фазу противостояния.

Здесь важен не столько региональный контекст, сколько сама логика современной международной системы. Договоренности все чаще носят инструментальный характер, а гарантии – ситуативны. Если за ними не стоит реальная способность к обеспечению собственных интересов, они легко пересматриваются. В этой конфигурации дипломатия без подкрепления ресурсами силы и субъектности начинает интерпретироваться как пространство для давления, а не как равноправный механизм урегулирования.

Российский опыт на украинском направлении в этом отношении во многом перекликается с иранским. Длительный период переговоров, включая участие в Минских соглашениях, предполагал возможность политико-дипломатического решения. Однако дальнейшее развитие ситуации продемонстрировало, что сами договоренности могут рассматриваться одной из сторон не как обязательство, а как временный инструмент, позволяющий выиграть время и изменить баланс в свою пользу.

Отсюда вытекает ключевой вывод:

в условиях трансформации международного порядка опора исключительно на обещания и гарантии внешних игроков становится стратегически уязвимой позицией. Урок Ирана заключается не в его уникальности, а в типичности – это уже воспроизводящаяся модель. И рациональная стратегия сегодня – не игнорировать подобный опыт, а учитывать его, минимизируя риски повторения тех же сценариев.

Проблема не в том, что нами якобы кто-то тайно и всесильно управляет.

Ожидание рейса в аэропорту – хорошее время, чтобы подумать не только о маршрутах, но и о том, как вообще устроено управление.

Когда-то от управленца требовались не только знания, но и здравый смысл – способность видеть картину целиком, связывать частное решение с общими последствиями. Сегодня эту функцию все чаще вытесняет узкая специализация. Эксперт знает свой участок, но не видит систему. В результате вместо единого замысла появляется набор фрагментов, которые существуют рядом, но не вместе.

Отсюда и еще одна иллюзия – вера во всесильную власть. Чем больше полномочий у институтов, тем сильнее ожидание, что они контролируют все. А значит, любой сбой начинает восприниматься не как ограниченность системы, не как провал координации, а как сознательное вредительство. Если власть считается всемогущей, ее ошибки почти автоматически объявляются преднамеренными.

Но это говорит не только о власти. Это говорит о нас.

О нашей политической культуре. О дефиците гражданской зрелости. О привычке быть субъектом только там, где есть успех. Когда все идет хорошо, общество любит считать себя двигателем перемен. Когда начинаются проблемы, сразу включается другой режим: пусть кто-то наверху все исправит.

Мы вообще привыкли к удобной моральной асимметрии: к власти – максимум требований, к себе – минимум. Нас раздражает чужая некомпетентность. Мы жалуемся на чиновников, начальников, коллег, соседние подразделения. Возмущаемся, что кто-то не среагировал, не организовал, не понял, не доработал. Но гораздо реже спрашиваем себя: а насколько качественно мы сами делаем свое дело?

Потому что повседневная неэффективность начинается не наверху. Она начинается здесь: сделать спустя рукава, сэкономить усилия, уйти пораньше, формально отнестись к своей функции, переложить ответственность. А потом именно из этих мелочей складывается большая претензия к системе.

При этом органы управления – это не инопланетяне. Это те же люди: наши родственники, соседи, коллеги, знакомые. Институты вырастают из того же общества, из той же среды, из той же повседневной дисциплины – или недисциплинированности.

Государство создает каркас: безопасность, инфраструктуру, институты, устойчивость. Но качество среды, уровень доверия и реальный порядок формируются снизу – тем, как каждый из нас работает и живет.

Поэтому вопрос сегодня не только в том, что должна делать власть. Вопрос в том, готовы ли мы сами жить не как потребители чужой ответственности, а как общество.

📊 Социальное государство в регионе – это не тогда, когда в речах много слов про заботу. И даже не тогда, когда чиновник регулярно произносит слова «поддержка», «развитие» и «качество жизни».

Проверка всегда в другом: о чем власть говорит чаще всего, как меняет акценты в кризис и после кризиса, и подтверждается ли эта риторика деньгами.

Именно это мы и проверили в нашей статье «Реализация концепции социального государства в региональном дискурсе: кейс Кабардино-Балкарской Республики». Основа исследования – 412 уникальных публичных выступлений и заявлений Главы КБР за 2019–2024 годы, корпус объемом более 1,1 млн знаков. То есть не отдельные яркие цитаты, а полноценный массив, по которому уже можно видеть не настроение, а структуру дискурса.

Продолжение👇🏻

Первое, что бросается в глаза: социальная повестка в региональной риторике действительно доминирует. Чаще всего в выступлениях фигурируют здравоохранение, социальная защита, образование и молодежная политика. Причем здравоохранение упоминается 285 раз, социальная защита – 195, образование – 189, молодежная политика – 187. Это уже не фон и не дежурный набор формул. Это центр публичного языка власти.

Но еще важнее динамика.

В 2020-2021 годах дискурс резко уходит в здравоохранение.

Пандемия делает медицинскую тему главным политическим нервом, и власть начинает говорить прежде всего о защите здоровья, модернизации системы, вакцинации, поддержке инфраструктуры и кадров. В кризис вся социальная риторика закономерно сжимается вокруг того, что в данный момент угрожает устойчивости сильнее всего.

Дальше начинается самое интересное.

С 2022 года повестка начинает выравниваться. Здравоохранение перестает безраздельно подавлять остальные темы. Образование, социальная защита и молодежная политика звучат все более сопоставимо, а к 2023-2024 годам дискурс становится заметно более сбалансированным. Это уже не язык чрезвычайности, а язык системного социального управления. Именно так, по сути, и выглядит переход от ситуативной мобилизации к институционализации социальной повестки.

Отдельно видно и спокойное усиление тематики социальной защиты в 2022-2023 годах. В статье это связывается, в том числе, с поддержкой участников СВО и их семей.

То есть социальная риторика не просто расширяется количественно – она реагирует на изменившийся политический и общественный контекст.

Дальше – главный вопрос.
Это только слова? Или за словами стоит ресурс?

Наш анализ показывает: в данном случае риторика не висит в пустоте. Доля социальных расходов в бюджете КБР выросла с 70% в 2019 году до 74% в 2024 году. Да, значительная часть таких расходов обеспечивается за счет федеральных трансфертов. Да, это ограничивает самостоятельный маневр региона. Но сам факт остается: социальная повестка здесь не только проговаривается, но и финансово подтверждается.

Есть и еще один важный момент. В Кабардино-Балкарии легитимация социальной политики строится не только через цифры, стройки и отчеты. Она строится еще и через апелляцию к традициям, этнокультурному коду, многонациональному согласию, общей гражданской ответственности. Для полиэтничного региона это не декоративная оболочка, а важная часть того, как вообще собирается доверие к институтам.

Отсюда и общий вывод статьи.

Социальное государство на региональном уровне – это не только статья Конституции и не только бюджетная строка. Это еще и

способ, которым власть объясняет свои приоритеты, распределяет внимание между темами и формирует образ справедливого и ответственного управления.

И вот здесь начинается действительно важный вопрос.

Не говорит ли власть о социальной политике вообще – это сегодня умеют почти все. Вопрос в том, совпадают ли слова, акценты и ресурсы.

В рассмотренном нами кейсе это совпадение, как минимум, просматривается.

Дагестан: готовит ли Москва замену Сергею Меликову?

Если рассматривать ситуацию в логике внутренней политики, то возможная замена Меликова на Рамазанова выглядит понятной по нескольким причинам.

Во-первых, Дагестан остается одним из наиболее сложных регионов страны с точки зрения сочетания социальных, инфраструктурных, внутриэлитных и управленческих вызовов.

Во-вторых,

2026 год сам по себе является удобным окном для кадровой ротации: при приближении очередного цикла переутверждения главы региона

федеральный центр может предпочесть не продление действующей модели, а запуск новой.

В-третьих, сама фигура Рамазанова соответствует тому типу назначенцев, на которых Москва нередко делает ставку в чувствительных регионах:

местное происхождение сочетается у него с внешней по отношению к региональной элите карьерной траекторией

и, по сообщениям прессы, с силовым бэкграундом.

На этом фоне и кризис, вызванный паводками, приобретает не только чрезвычайное, но и политическое измерение. Для федерального центра подобные ситуации часто становятся моментом ускоренного кадрового выбора: региональный кризис позволяет одновременно проверить управленческую состоятельность действующего руководства и ввести в поле потенциального преемника. Поэтому нынешняя активизация Рамазанова в дагестанской повестке вполне может рассматриваться как элемент более широкой аппаратной логики, а не как разовое поручение по линии антикризисного управления.

При этом говорить о предрешенности замены было бы преждевременно. На данном этапе корректнее говорить не о состоявшемся решении, а о серьезно прорабатываемом сценарии.

Отдельного внимания заслуживает и публичный образ самого Рамазанова. Обсуждение его внешнего вида, манеры речи, бороды и религиозной интонации уже стало частью экспертного и околополитического разговора.

Однако здесь важно избегать поверхностных выводов. Для северокавказского, в том числе дагестанского, контекста подобные маркеры сами по себе не являются чем-то исключительным и не могут автоматически трактоваться как отдельный политический сигнал. Скорее, если этот образ действительно учитывается, то не как демонстрация особой идеологии, а как элемент коммуникативной близости к местной культурной среде – образ человека, который не воспринимается как полностью внешний для республики.

Венгрия после Орбана: конец эпохи или смена политической формы?

Итоги выборов в Венгрии важны не только как поражение Виктора Орбана после шестнадцати лет власти. Это ещё и показатель того, где заканчивается ресурс даже очень устойчивой политической модели.

Победа партии Tisza и Петера Мадьяра означает, что венгерское общество устало не столько от суверенной риторики как таковой, сколько от изношенности самой системы:

от несменяемости, накопившейся усталости, проблем управления и ощущения, что прежняя модель перестала давать убедительный внутренний результат.

Поэтому объяснять случившееся как простую победу «Брюсселя над Будапештом» было бы слишком поверхностно. Скорее, Венгрия проголосовала за смену политической формы. Петер Мадьяр оказался востребован не как абстрактный «анти-Орбан», а как фигура, сумевшая перехватить саму национальную повестку, но наполнить её другим содержанием: не бесконечной мобилизацией, а обещанием восстановить управляемость, нормальность институтов и более рациональный стиль власти.

При этом особенно важно, что уже после победы Мадьяр начал говорить о России и энергетике в прагматичном ключе. По данным Reuters, он подаёт сигналы о готовности к рабочему диалогу с Москвой и акцентирует вопросы топливного обеспечения страны. Это важное напоминание:

новая власть может менять тональность внешней политики, но не может игнорировать базовые интересы государства.

В сфере энергообеспечения партии-победительнице всё равно придётся исходить не из предвыборной атмосферы, а из реальной ответственности за устойчивость экономики и снабжение страны.

Главный вывод здесь шире самой Венгрии: проиграл не суверенизм как таковой, а политическая инерция.

Любая сильная модель держится лишь до тех пор, пока способна превращать политическую автономию во внутреннюю эффективность. Когда эта связь теряется, начинается конец эпохи.