Еще несколько лет назад в своей статье "Кризис современной западной модели социального государства: анализ причин и последствий" писал о том, что кризис социального государства — не отдаленная перспектива, а нарастающая реальность, и предупреждал о его неизбежных последствиях. Тогда эти слова могли показаться излишне пессимистичными. Но события последних лет и заявления ведущих европейских политиков подтверждают: социальная модель, которая десятилетиями считалась незыблемой основой благополучия западных обществ, трещит по швам.

Предпосылки этого кризиса были очевидны задолго до нынешних тревожных сигналов. Изменение демографической ситуации и старение населения поставили государства перед необходимостью нести возрастающие расходы на пенсионное обеспечение и здравоохранение. Миграционный кризис усилил нагрузку на социальные системы, обострив проблему неравномерного распределения ресурсов. Усиление социального неравенства, рост числа людей, фактически исключенных из полноценного доступа к базовым услугам, и проблемы безопасности стали дополнительными факторами дестабилизации.

Экономические основания социальной модели также оказались под вопросом. Уже тогда отмечал: либо Европа будет сохранять прежний уровень социальных гарантий, рискуя финансовой устойчивостью и конкурентоспособностью, либо начнет сокращать программы, сталкиваясь с риском роста социальной нестабильности. По сути, это дилемма, от которой ни одна развитая страна сегодня не застрахована. Германия лишь ярче и отчетливее демонстрирует этот вызов.

Пример ФРГ особенно показателен. Страна, которая первой в Европе заложила фундамент социального государства, сегодня сталкивается с парадоксом: социальные пособия зачастую становятся более привлекательными, чем трудоустройство. Когда безработный может в течение нескольких лет получать выплаты, сопоставимые с двумя третями его прежнего дохода, мотивация к возвращению на рынок труда снижается. В результате программы переквалификации и интеграции работают вхолостую. Так, то, что задумывалось как защита, превращается в тормоз для экономики и фактор роста социальной апатии.

Важно подчеркнуть: Германия — не исключение, а лишь индикатор более широкой тенденции. Кризис социального государства охватывает значительную часть Западной Европы. В странах, переживших быстрый рост, социальные обязательства превысили реальные возможности их экономики. Там, где население стареет, а миграционные потоки усиливаются, ситуация только усугубляется.

Сегодня политические лидеры Европы вынуждены озвучивать то, что еще недавно старались скрывать от общества: социальное государство в прежнем виде перестало быть финансово устойчивым. Но именно в этом признании кроется шанс на поиск новых моделей — более гибких, адаптивных к глобализации и технологическим изменениям. Перед государствами стоит трудная задача: переосмыслить социальные гарантии так, чтобы сохранить справедливость и одновременно избежать краха.

Таким образом, кризис социального государства — это не одномоментный шок и не исключительно немецкая проблема. Это структурный вызов, который ставит под сомнение прежнюю парадигму европейской социальной политики. Вопрос в том, смогут ли современные элиты предложить обществу новые механизмы социальной защиты — или же мы станем свидетелями медленного и болезненного отказа от завоеваний, на которых держалась Европа десятилетиями.

Источник: РГ.

🇫🇷Кризис власти во Франции и тупик западной модели социального государства

Кризис власти во Франции — это не просто очередной эпизод внутриполитической борьбы, а наглядная иллюстрация глубоких противоречий, с которыми сталкивается современное социальное государство в условиях глобализации. Отставка правительства Франсуа Байру стала прямым следствием того, что попытка сбалансировать бюджет натолкнулась на жесткое сопротивление и парламента, и общества.

👉 Суть проблемы сводится к дилемме, характерной для всех развитых стран Европы: либо сохранять привычный уровень социальных обязательств, что грозит ростом дефицита и долговой нагрузки, либо сокращать социальные программы, рискуя вызвать социальное недовольство и подорвать стабильность. Во Франции этот выбор приобрел особенно острый характер — ведь именно социальная модель десятилетиями рассматривалась там как часть национальной идентичности.

⚡ Предложенные меры экономии — отмена государственных праздников, заморозка пенсий и отказ от индексации доходов — стали символом того, что социальные гарантии перестают быть «священной коровой». Эти шаги вызвали массовые протесты и падение доверия к правительству, показав: любое сокращение привычных льгот воспринимается обществом как угроза самому основанию социального договора.

❗ Таким образом, французский кризис — лишь проявление более широкой тенденции. Когда государства не находят баланса между социальной справедливостью и экономической устойчивостью, они сталкиваются с усилением политической фрагментации и падением доверия к институтам власти. Именно поэтому кризис во Франции стоит рассматривать не как исключение, а как часть общеевропейского процесса пересмотра устоявшейся модели социального государства.

AP / публикации новостей.

Россия – 1-я экономика Европы. Устойчивость вопреки

Официальные данные МВФ по объёму ВВП по паритету покупательной способности (ППС) за 2025 год подтверждают серьёзный сдвиг в глобальной экономической архитектуре. Россия уверенно занимает 1-е место в Европе и 4-е место в мировом рейтинге, обогнав такие развитые экономики, как Германия и Япония.

Топ-5 экономик мира по ВВП (ППС), прогноз МВФ на 2025 год:
🇨🇳 Китай — $40,7 трлн
🇺🇸 США — $30,5 трлн
🇮🇳 Индия — $17,6 трлн
🇷🇺 Россия — $7,2 трлн
🇯🇵 Япония — $6,7 трлн

Это не просто «цифра ради цифры». ВВП по ППС лучше отражает реальный объем производимых в экономике товаров и услуг и покупательную способность населения. Рост в этом рейтинге – признак глубокой структурной устойчивости.

Источник инфографики.

Как так вышло? Ключевые причины:
1. Экономика прошла шоковый тест на прочность в 2022-2024 гг. Ответом стали: импортозамещение, переориентация логистики на Восток, создание собственных платежных и финансовых механизмов. Кризис стал триггером для ускоренного развития целых отраслей.

2. Резкий рост торговли и экономического сотрудничества с азиатскими странами, Ближним Востоком, Африкой и Латинской Америкой. Россия не изолировалась, а кардинально сменила вектор международной интеграции, найдя новых партнеров на растущих рынках.

3. Несмотря на все ограничения, экспорт энергоресурсов остаётся фундаментом экономики. Высокие цены на нефть, газ и другие commodities, coupled с успешным перенаправлением потоков, обеспечили стабильный приток валютной выручки и профицит бюджета.

4. Масштабные госзаказы и мобилизация промышленности резко увеличили производственную активность в смежных отраслях (металлургия, химия, электроника, IT), создали новые рабочие места и дали мультипликативный эффект для ВВП.

5. Жёсткий контроль ЦБ над инфляцией, плавающий рубль и накопленные золотовалютные резервы сыграли роль «подушки безопасности» и не позволили шокам обрушить финансовую систему.

Выход на 4-е место в мире – это не случайность, а результат уникальной комбинации вынужденных мер и долгосрочных трендов. Российская экономика демонстрирует высокую гибкость и живучесть в условиях беспрецедентного внешнего давления.

Однако важно понимать и вызовы. Удержаться на этой позиции и обеспечить качественный, а не количественный рост – следующая задача.

📊 Сравнение экономических показателей России, ЕС, Великобритании и США.

Российская экономика демонстрирует устойчивость и опережает западные страны по многим ключевым показателям «здоровья» экономики.

В 2023–2024 годах рост ВВП нашей страны составлял около 4,2% ежегодно.

В 2025 году, несмотря на сложную ситуацию в мировой экономике, в России наблюдается снижение инфляции, а промышленность продолжает расти.

Для сравнения: ВВП ЕС и Великобритании показывал всего 0,7% роста, при этом в ЕС год от года растёт безработица (5,9%), а Великобритания остаётся лидером G7 по инфляции.

Более того, Россия имеет минимальный бюджетный дефицит (1,7%) и один из самых низких уровней долга к ВВП в мире (14,5%).

👉 Подписаться на MAX

📢 В рамках деятельности Центра социально-политических исследований КБГУ им. Х.М. Бербекова вышла очередная публикация в рецензируемом научном журнале из перечня ВАК «Журнал политических исследований».

📄 Арамисов Т. Р., Шоранова З. В. Кризис современного социального государства в условиях глобализации // Журнал политических исследований. 2025. №. 3. С. 61-70. Текст статьи доступен по ссылке.

🔍 В статье осуществляется комплексный анализ глубинных оснований кризиса социального государства, выходя за рамки констатации его внешних политико-экономических симптомов. Фокус исследования смещен к изучению кризиса нормативной легитимности, вызванного фундаментальными изменениями в глобальных и национальных контекстах.

📌 Методологической основой работы выступил дискурс-анализ, позволивший выявить концептуальные сдвиги в трактовке ключевых категорий справедливости, солидарности и ответственности. В сочетании с герменевтическим анализом философских концепций и ретроспективным подходом это дало возможность раскрыть институционально-нормативную перестройку социального государства под влиянием цифровизации, управленческой рационализации и культурной фрагментации.

💡 Ключевой вывод исследования заключается в том, что современное социальное государство утрачивает прежние универсалистские основания легитимации. Классическая модель замещается гибридными формами, для которых характерны алгоритмически опосредованные социальные политики и фрагментация прав. Обосновывается необходимость перехода к многоуровневым, «глокальным» стратегиям, способным сочетать глобальные стандарты с локальными практиками для сохранения социальной справедливости и укрепления институциональной легитимности в эпоху глобальной взаимозависимости.

🔗 Данное исследование становится логическим развитием и теоретическим обобщением предыдущих публикаций, где анализировались конкретные проявления кризиса социального государства в Германии и Франции. Если ранее речь шла о частных политических кризисах и их симптоматике, то представленная статья предлагает системное осмысление самой парадигмы социального государства, раскрывая структурные и нормативные основы его трансформации в глобализирующемся мире.

Эхо X Международной исторической школы: взгляд изнутри на глобальные вызовы и образ России

В современном медийном пространстве, насыщенном противоречивыми сигналами, у аудитории выработался своеобразный иммунитет к информации, особенно исходящей из официальных источников. Сообщения о социально-экономических трудностях в странах Запада нередко встречаются с интуитивным скепсисом – не является ли это преувеличением, элементом информационного противоборства? Подлинность и масштаб проблем начинают осознаваться лишь тогда, когда ты сталкиваешься с их отражением в личных историях непосредственных носителей этого опыта. X Международная историческая школа в Приэльбрусье, собравшая 130 молодых людей из 28 государств, предоставила именно такую возможность – услышать и проанализировать прямые свидетельства из первых рук.

Беседы с представителями Европы, в частности, из стран Центральной и Восточной Европы, оказались весьма показательными. Их рассказы о реалиях повседневной жизни рисуют картину, которая хоть и знакома по заголовкам новостей, но обретает совершенно иное измерение в бытовых деталях. Речь шла не об абстрактной статистике по инфляции, а о конкретных ситуациях, когда отопление в домах становится непозволительной роскошью, а осенью в квартирах холоднее, чем на улице. Это не пропагандистский образ, а суровая проза жизни для многих, что подтверждается и данными европейских же исследовательских центров, фиксирующих рост энергетической бедности. Проблемы занятости, высокое налоговое бремя, вызывающее оторопь у молодых специалистов, – всё это элементы общей картины, в которой прежняя уверенность в завтрашнем дне размывается. Примечательны и ностальгические ноты в высказываниях о старшем поколении в некоторых странах бывшего социалистического лагеря, которое смотрит в сторону России не с политических, а с социокультурных позиций, как на символ утраченной стабильности и общих ценностей.

https://m.vk.com/@-231924147-eho-x-mezhdunarodnoi-istoricheskoi-shkoly-vzglyad-iznutri-na

Дональд Трамп: американский прагматик без иллюзий

Недавняя статья в деловой газете «Взгляд», детально описывающая внутриполитические расколы в Вашингтоне вокруг курса на Россию, предлагает богатый материал для размышлений. Внимательное чтение подобных источников, наряду с наблюдением за реальными шагами администрации США, позволяет выйти за рамки констатации сиюминутной тактической чехарды и увидеть за ней более устойчивые и, следовательно, более важные для анализа тенденции. Если попытаться синтезировать эти наблюдения, складывается картина, которая, при всей своей кажущейся изменчивости, демонстрирует удивительное постоянство в отстаивании американских интересов, хотя и в совершенно новой упаковке.

Политика администрации Дональда Трампа в отношении России напоминает калейдоскоп: множество разноцветных фрагментов – санкции, переносы саммитов, противоречивые заявления – которые при каждом повороте складываются в новую картинку. За внешней хаотичностью, как убедительно демонстрирует анализ внутриамериканской кухни, скрывается не столько коварный план, сколько глубокая внутренняя борьба. Антироссийский курс Вашингтона сегодня – это не продуманная стратегия, а производная от расколов внутри американской элиты.

Как показывают последние решения, сама логика взаимодействия с Москвой оказалась вторичной по отношению к другим приоритетам. Важнейшим фактором, определяющим «российское направление», становится «китайское». Угроза гигантских тарифов за покупку российской нефти, которой Вашингтон несколько месяцев пугал Москву и Пекин, была разменной монетой в торговой войне с КНР. Как только Трамп, опасаясь инфляции и падения рейтингов, решил смягчить давление на Китай, необходимость в этих драконовских мерах отпала. Санкции против российских нефтяных компаний стали удобным обходным маневром, позволившим Трампу «сохранить лицо» и не уступить инициативу Конгрессу.

Однако за тактической чехардой скрывается стратегический консенсус Вашингтона, который не зависит от фамилии в Овальном кабинете. США последовательно стремятся занять место России на рынках энергоресурсов и наращивать продажи своего вооружения. В этом единодушны и Белый дом, и Капитолий. Парадокс нынешней ситуации в том, что Трамп, при всей своей склонности к импровизации, не выходит за рамки этого фундаментального курса. Его прагматизм заключается в том, чтобы извлекать максимальную выгоду из любой конфигурации, будь то переговоры о «заморозке» конфликта или ужесточение санкционного режима.

Нынешнее ужесточение риторики и введение точечных санкций – это не поворот к новой «холодной войне», а симптом внутренних болезней американской политической системы. Трамп действует как прагматик-тактик, лавируя между группировками и внешними вызовами. Его цель – сохранить контроль над ситуацией, одновременно оказывая давление на конкурентов и получая выгоду от продолжающейся нестабильности. В этом смысле он является идеальным выразителем интересов современной Америки – не идеологической и не сентиментальной, а жестко отстаивающей свои экономические и геополитические позиции. Пока в Вашингтоне не определятся с приоритетами, его политика в отношении Москвы будет оставаться непредсказуемым калейдоскопом, лишенным единой стратегической нити, но всегда подчиненной одной цели – укреплению американского влияния.

Дорогие друзья, мы открыли конкурс на десятый, юбилейный сезон Школы авторов "Учи учёного". Курс "Традиция и её ценность: как культурная самобытность формирует общественные и государственные основы"

Чтобы стать участником или слушателем Школы, нужно:
📍зарегистрироваться для участия в конкурсе по ссылке:
https://globalaffairs.timepad.ru/event/3674642/
📍до 7 декабря (23:59, время МСК) 2025 г. по адресу globalaffairs2015@gmail.com отправить эссе. Название файла «Фамилия_уу10», тема письма: «Учи учёного 10_эссе»
📍в одной из социальных сетей сделать репост этой записи и написать, почему вы хотите участвовать в Школе

Удачи на конкурсе! Мы ждём именно Вас!

Все подробности ищите на сайте:
https://globalaffairs.ru/articles/tradicziya-uu/

Результаты наглядно демонстрируют прямую корреляцию между публичным дискурсом политических элит и общественными настроениями, одновременно выявляя глубинный диссонанс между эмоционально-политическим отношением к России и трезвой оценкой её геополитических позиций.

Методологически исследование фокусируется на двух ключевых дихотомиях: восприятии России как союзника/партнера или соперника/оппонента, а также прогнозах относительно изменения её влияния на мировой арене. География исследования репрезентативно охватывает как традиционных партнеров РФ, так и страны «коллективного Запада», что позволяет провести сравнительный анализ.

Наиболее показательная динамика наблюдается в Соединенных Штатах, где за два года доля американцев, видящих в России «союзника» или «стратегического партнера», выросла с 13% до 31%. Эта инверсия напрямую коррелирует со сменой внешнеполитического дискурса в ходе предвыборного цикла, где акцент сместился в сторону прагматизма. Это наглядный пример того, как элитный нарратив способен относительно быстро скорректировать массовые представления.

В противоположность этому, в странах Европейского Союза сохраняется устойчиво негативный фон – суммарно 58% респондентов видят в России «соперника» или «оппонента». Это является прямым следствием единой и последовательной политики Брюсселя и национальных правительств, транслирующих установку на «стратегическое поражение» России. Публичное пространство в ЕС насыщено этой риторикой, что и формирует соответствующий запрос в общественном мнении.

Особняком в данном рейтинге стоит Великобритания, где 74% респондентов рассматривают Россию в качестве оппонента/соперника — это наивысший показатель среди всех стран исследования. Столь жесткая позиция британского общества не является исключительно следствием текущих событий; она накладывается на глубинный, исторически обусловленный антагонизм.

Принципиально иная картина наблюдается в странах Глобального Юга, где доминирует прагматичный дискурс – в Китае фиксируется 87% позитивных оценок, в Индии – 79%, в Саудовской Аравии – 69%. Лидеры этих государств делают акцент на взаимной выгоде и многополярности, что и формирует столь высокий уровень доброжелательности.

Наиболее глубокая аналитическая находка исследования кроется в ответах на вопрос о будущем влиянии России. Данные выявляют поразительный диссонанс: даже в странах, где Россия воспринимается как оппонент, значительная часть населения признает сохранение или усиление её роли в мире. Более половины населения США (56%), ЕС (55%) и Великобритании (52%) ожидают сохранения или роста влияния России. Это означает, что публичный дискурс лидеров Запада, направленный на изоляцию и ослабление России, не убедил их собственное население в успехе этой стратегии. Люди отделяют эмоционально-политическое отношение («оппонент») от прагматичной оценки геополитической реальности («влияние сохранится или усилится»). Общественность на Западе, вопреки официальному дискурсу, фиксирует объективные факторы силы: военный потенциал, ресурсную самодостаточность и успешную адаптацию к санкциям.

Таким образом, гипотеза о том, что публичный дискурс политических лидеров является мощным фактором, формирующим общественное мнение, подтверждается. Смягчение риторики (как в случае с США) ведет к улучшению восприятия, а ужесточение (как в ЕС) — к его ухудшению.
Политики могут формировать отношение, но не могут заставить людей игнорировать очевидные тренды. Это говорит о глубокой укорененности нашей страны в структурах глобальной политики и о том, что её роль как одного из центров формирующегося многополярного мира становится все более очевидной для мирового сообщества. Объективные геополитические реальности оказываются сильнее транзитивных политических нарративов.

Мир после "красных линий": Венесуэла как учебник realpolitik

В международном информационном пространстве на короткое время возникла ситуация, которая сама по себе заслуживает внимания: сообщения о силовом захвате президента Венесуэлы Николаса Мадуро американскими структурами и его вывозе в США обсуждались как допустимый и даже «логичный» сценарий. Характер реакции показателен – ведущие эксперты и комментаторы говорили не о невозможности такого шага, а о его политическом смысле и демонстративной функции, отмечая лишь крайнюю уязвимость юридического обоснования. Само допущение подобного действия говорит о резком смещении границ допустимого в мировой политике.

Да, ряд государств выступили с осуждением и требованиями немедленного освобождения. Но принципиально важно другое: эти заявления прозвучали уже постфактум и не повлияли ни на ход событий, ни на их логику. Суверенитет вновь оказался декларацией, а международное право – формой комментария к уже свершившемуся факту. Это не исключение, а устоявшаяся модель реакции.

Говорить о «пройденной красной линии» в настоящем времени вообще некорректно – она стерта давно. Ирак, Югославия, Афганистан, Ливия стали этапами демонтажа самой идеи неприкосновенности государства, если оно не вписано в американскую архитектуру безопасности и интересов. Ликвидация лидеров, смена режимов, прямое внешнее управление – всё это было опробовано и институционализировано еще в начале XXI века. Разница лишь в том, что раньше насилие маскировалось гуманитарной риторикой, а сегодня почти не нуждается в оправданиях.

Венесуэла в этой логике – не эксцесс и не «особый случай», а учебниковый пример. Ресурсное государство с ослабленными институтами и стратегически значимой сырьевой базой автоматически попадает в зону условного суверенитета. Его политическая субъектность действует ровно до тех пор, пока не вступает в противоречие с интересами более сильного игрока.

Риторика Дональда Трампа, сопровождавшая эти обсуждения, лишь усилила эффект. Заявления о «временном управлении Венесуэлой», сравнения с военными операциями времен Второй мировой войны и намеки на возможное расширение силового давления формируют вполне определённую рамку: США сознательно возвращаются к языку прямого принуждения. Это уже не попытка маскировать действия под международные нормы, а демонстративный отказ от них – с расчетом на страх, инерцию и асимметрию возможностей.

Причина подобной жесткости при этом предельно рациональна. Венесуэла – один из крупнейших ресурсных узлов планеты: нефть, газ, стратегические металлы, золото, бокситы, никель. И это прямо проговаривается американскими политиками и экономическими ведомствами. Тезис о «нашей нефти» и необходимости возвращения американских компаний подается как восстановление справедливости и забота о будущем самой Венесуэлы, но, по сути, речь идет о перераспределении контроля над сырьевой базой в условиях глобального энергетического передела.

Ровно об этом писал ранее на канале, анализируя, как США последовательно выстраивают лидерство на рынках энергоресурсов, сочетая экономическое давление, санкции и прямую силу. Венесуэльский кейс подтверждает эту линию: суверенитет ресурсных стран сегодня носит условный характер и действует ровно до тех пор, пока не вступает в противоречие с интересами гегемона. При этом подобные операции могут давать Вашингтону тактический эффект – контроль, сигнал, перераспределение активов, – но в стратегической перспективе они неизбежно подтачивают саму основу американского влияния, ускоряя фрагментацию мирового порядка и поиск альтернативных центров силы.

В следующем посте разберем венесуэльскую нефтяную промышленность в цифрах – чтобы было предельно ясно, за что именно в таких случаях готовы переступать через любые «красные линии».

Для многих сегодня это звучит неожиданно, но ещё полвека назад именно Венесуэла, а не страны Персидского залива, была ключевым поставщиком нефти на мировые рынки. На диаграмме хорошо видно, как с 1920-х годов добыча росла почти безостановочно, отражая классическую модель ресурсной модернизации: иностранные инвестиции, технологический трансфер, формирование профессиональных элит. К концу 1960-х страна вышла на исторический пик, достигнув 3,7 млн баррелей в сутки, превратившись в энергетический центр Западного полушария и одного из символов «нефтяного века». Годовая нефтяная выручка Венесуэлы составляла $45 млрд (в ценах начала 1980-х).

Этот рост имел прямое социальное измерение. Венесуэла долгое время оставалась самой благополучной страной Латинской Америки, с устойчивым средним классом и сравнительно развитыми институтами.

Поворотным моментом стали 1990-е годы. Падение мировых цен на нефть, усиленное решениями ОПЕК и азиатским финансовым кризисом, резко сузило финансовые возможности государства (резкое сокращение нефтяных доходов – до $10 млрд в год). На диаграмме этот период выглядит как затяжная стагнация с тенденцией к снижению. Социальная модель, построенная на стабильной нефтяной ренте, начала давать сбои, а политический запрос сместился в сторону радикального пересмотра правил игры. Именно здесь зарождается чавистский проект.

Приход Уго Чавеса совпал с новым нефтяным суперциклом, и это стало его главным историческим ресурсом. Рост цен в 2000-е годы позволил компенсировать управленческие перекосы и институциональные ошибки. Даже на фоне снижающейся добычи нефтяные доходы били рекорды, создавая иллюзию устойчивости. В 2011 году нефтяная выручка Венесуэлы достигла рекордных $60,9 млрд за год. На графике этот период выглядит как второе дыхание системы – не столь мощное, как в середине XX века, но всё ещё внушительное.

Однако за внешним благополучием накапливались структурные проблемы. Национализация нефтяного сектора и вытеснение западных корпораций в конце 2000-х стали водоразделом. Формально речь шла о восстановлении суверенитета, фактически – о разрушении сложной системы управления и инвестирования. Диаграмма фиксирует это без политических оценок: после 2010 года кривая уверенно идёт вниз, несмотря на благоприятную внешнюю конъюнктуру.

Дальнейшее падение уже невозможно объяснить только санкциями, хотя они сыграли роль ускорителя. К моменту их введения добыча снижалась годами – из-за деградации инфраструктуры, кадрового кризиса и масштабной коррупции. Минимум 2020 года на графике (добыча нефти опускалась ниже 400 тыс. баррелей в сутки) – это не точка внезапного удара, а итог длительного распада управленческой модели. Санкции лишь зафиксировали то, что де-факто уже произошло.

Нынешние события обозначили новый этап. Морская блокада, а затем фактический переход контроля над нефтяной отраслью под внешнее управление стали логическим завершением истории «условного суверенитета» ресурсного государства. Именно поэтому будущая траектория, которую условно можно прочитать между строк диаграммы, столь противоречива. С одной стороны – возможность быстрого восстановления добычи, притока капитала и роста доходов. С другой – системный вызов мировому нефтяному рынку и очередное подтверждение простой логики: в XXI веке доступ к ресурсам всё чаще обеспечивается не рынком и не правом, а силой и контролем. Венесуэльская кривая добычи – это не просто экономический график, а наглядная хроника того, как меняется сам порядок управления миром.

Топ-10 стран по запасам нефти (2024, данные ОПЕК)

По состоянию на 2024 год крупнейшими запасами нефти в мире обладает Венесуэла — более 303 млрд баррелей. За ней следуют Саудовская Аравия и Иран, традиционные лидеры нефтяного рынка. В десятку также входят Канада, Ирак, Объединённые Арабские Эмираты, Кувейт, Россия, США и Ливия.

A statistical look

🎙 Тизер первого выпуска подкаста Центра социально-политических исследований КБГУ!

Гость первого выпуска — Аскер Тумов, историк, доцент КБГУ и автор Telegram-канала Аскер Тумов | Кавказ. Говорим о том, как изменились студенты, почему искусственный интеллект меняет образование, какие ценностные ориентиры сегодня у молодёжи и с какими вызовами сталкивается регион.

Полная версия подкаста будет опубликована на нашем канале уже скоро. В интервью — много неожиданных наблюдений и честных ответов.

🎙Друзья, с большим удовольствием представляю вам первый выпуск видеоподкаста Центра социально-политических исследований КБГУ.

Гость выпуска – Аскер Тумов, кандидат исторических наук, доцент кафедры всеобщей истории КБГУ, заместитель директора Социально-гуманитарного института и автор аналитического Telegram-канала про Кавказ.

В начале записи Аскер по-дружески пошутил, что надеется «первый блин не выйдет комом». Могу ответственно заявить – первый блин с Аскером комом точно не получился. Беседа вышла очень содержательной, тёплой и, надеюсь, будет интересна не только университетской аудитории, но и всем, кто задумывается о том, куда движется наше общество.

Говорили о многом. О том, как меняется портрет современного студента: сегодняшние молодые люди иначе относятся к иерархиям, ищут в образовании не просто диплом, а смыслы и понимание, зачем они делают то или иное. О том, что этническое самосознание никуда не исчезло – оно просто перешло из политической плоскости в культурную, в музыку, в визуальные образы, в разговоры в сети. И о том, что религиозный запрос среди молодёжи растёт – и это часть глобального тренда, а не локальная особенность.

Много говорили об искусственном интеллекте. Аскер, как историк, занимает здесь осторожную позицию: ИИ – не просто инструмент, а нечто большее, что может притуплять критическое мышление.

Затронули и более широкие темы: как говорить со студентами о сложных вопросах – межнациональных, религиозных, мировоззренческих – и почему замалчивание здесь не работает. Университет, по мнению гостя, должен оставаться пространством диалога, где учатся артикулировать позицию и слышать другого, не выходя за рамки закона и морали.

В общем, разговор получился именно таким, каким мы его задумывали – честным, без купюр, но при этом уважительным к аудитории и к разным точкам зрения. Приглашаю к просмотру – уверен, каждый найдёт здесь повод для размышления.

Ссылка на видео в ВК.

Большой друг КБГУ, доктор политических наук, профессор Алексей Токарев в своих исследованиях предлагает предельно точную оптику для рассмотрения феномена общественного восприятия институтов власти. Его метафорический ряд, построенный на спортивной аналогии «выигрывает команда, проигрывает тренер», позволяет деконструировать глубинные механизмы массового сознания.

Проведенный профессором Токаревым анализ фиксирует устойчивую когнитивную асимметрию в оценке действительности. С одной стороны, любые позитивные изменения инфраструктурного или социального характера интерпретируются гражданами как результат собственной субъектности и консолидированного давления на властные структуры: «мы заставили», «мы добились», «мы пролоббировали». С другой стороны, зона ответственности за неудачи, деструктивные явления и проблемы делегируется исключительно государственным институтам. Природа этой асимметрии, как отмечает исследователь, парадоксальна: появление дороги – наша заслуга, появление ямы на ней – вина власти; чистота в городе – результат нашей принципиальности, антисанитария – следствие бездействия коммунальных служб, а не нашего участия в захламлении среды. Особенно отчетливо это противоречие заметно в межпоколенческом срезе: старшее поколение, прошедшее через социальные катаклизмы 1990-х, еще сохраняет способность к рефлексии и ценит макроэкономические и геополитические достижения – завершение внутренних конфликтов, восстановление субъектности страны на мировой арене, устойчивый рост ВВП, беспрецедентную цифровизацию, обеспечившую прорыв в доступности услуг, и реальный рост благосостояния, выраженный в массовой автомобилизации и расширении среднего класса. Однако даже эти фундаментальные сдвиги зачастую не атрибутируются массовым сознанием как результат управленческих решений.

Данная тенденция, зафиксированная в исследовательской оптике Токарева, представляет собой не столько характеристику эффективности или неэффективности властных институтов, сколько маркер состояния самого общества. Это индикатор нашей политической культуры, степени развитости гражданской субъектности и уровня социальной ответственности. Мы сталкиваемся с парадоксом: общество позиционирует себя как движущую силу позитивных изменений, но одновременно снимает с себя ответственность за негативные сценарии, транслируя запрос на патернализм ровно в той точке, где начинаются трудности. Это создает разрыв между декларируемой субъектностью и реальной поведенческой практикой.

В этой связи рефлексия требует обращения к конкретному эмпирическому материалу нашей республики. За последние годы в Кабардино-Балкарии реализован беспрецедентный объем инфраструктурных и социальных программ. Мы являемся свидетелями системной модернизации образовательной среды: возводятся новые школы и детские сады, капитально ремонтируются действующие учреждения. Трансформируется система здравоохранения: поликлиники и больницы оснащаются высокотехнологичным оборудованием, внедряются новые стандарты оказания помощи. Развивается дорожно-транспортная инфраструктура, связывающая муниципальные образования в единую сеть. Формируется современная городская среда: открываются парки, скверы, общественные пространства и спортивные объекты, становящиеся точками социальной кристаллизации и семейного отдыха. Все это – результат целенаправленной государственной политики, направленной на улучшение качества жизни.

Однако эффективность этих вложений и их конвертация в качество жизни напрямую коррелируют с нашим собственным поведением. Мы наблюдаем ситуацию, при которой запрос на идеальное состояние среды вступает в противоречие с повседневными практиками ее использования. Культура утилизации отходов, отношение к общественному пространству, соблюдение элементарных норм общежития – все это остается зоной, требующей серьезной внутренней работы. Переполненные контейнеры, стихийные свалки, мусор, растаскиваемый животными, – это не аберрация коммунальных служб, а следствие нашего коллективного поведения.